— Спина, Верочка, это фундамент! А на фундаменте, знаешь ли, не экономят. И вообще, имею полное право хоть на старости лет почувствовать себя не ломовой лошадью, а женщиной.
Катерина Андреевна победно замолчала, ожидая, видимо, аплодисментов или хотя бы сочувственного вздоха. Вера смотрела на мужа, Сергея, который сидел на краю дивана и, кажется, пытался стать невидимым, вжав голову в плечи. Его лицо приобрело землистый оттенок, который бывает у людей, осознавших, что только что наступили в бетонный раствор в новых ботинках.
— Мам, — голос Сергея дрогнул, дав петуха. — Ты сейчас серьёзно? Какое кресло? Мы же договаривались...
— Ой, да что ты заладил «договаривались, договаривались»! — перебила свекровь, и Вера даже без видеосвязи представила, как та картинно закатывает глаза. — Там акция была всего два часа! Японское качество! «Ямагучи» или как его там... Семьдесят процентов скидка, Серёжа! Ты хочешь, чтобы мать с палочкой ходила?
Вера мягко, но настойчиво забрала телефон у мужа.
— Катерина Андреевна, добрый вечер. Это Вера. Цену назовите.
На том конце провода возникла пауза. Чувствовалось, как свекровь набирает воздуха в грудь, собираясь с духом.
— Сто пятьдесят тысяч. Но это в рассрочку! На три года! Там копейки выходят, по пять с чем-то тысяч в месяц...
Вера нажала «отбой». Просто нажала на красную кнопку, не дослушав про «копейки». Телефон полетел на диван.
— Сто пятьдесят, Серёж. Сто. Пятьдесят. Тысяч.
Сергей молчал. Он знал эту арифметику. Они копили на первоначальный взнос уже два года. Экономили на всём: Вера не покупала себе нормальную зимнюю обувь, донашивая старые ботфорты, Сергей забыл, когда последний раз был в баре с друзьями. Каждая тысяча отправлялась на накопительный счёт. «Квартирный фонд» — так назывался счёт в их банковском приложении. И вот теперь в этом фонде пробита дыра размером с японское массажное кресло.
— Ну она же... Она же не знала, что так выйдет, — пробормотал Сергей, глядя в пол. — Мама вечно ведётся на эти презентации. Помнишь тот пылесос за сорок тысяч, который даже кошачью шерсть не всасывал?
— Помню, — ледяным тоном ответила Вера, прохаживаясь по комнате. — А ещё я помню «чудо-одеяло» из верблюжьей шерсти за двадцать. И набор кастрюль, который заржавел через месяц. И каждый раз, Серёжа, каждый чёртов раз мы закрывали эти долги, потому что «маме нервничать нельзя».
Она остановилась напротив мужа. Внутри неё всё бурлило.
— Собирайся. Мы едем к ней.
— Сейчас? Десять вечера...
— Сейчас. Пока она ещё чек не потеряла или не выкинула коробку.
В центре гостиной, занимая добрую половину свободного пространства, стояло Оно. Кресло. Чёрное, лоснящееся. Оно выглядело настолько чужеродно на фоне потёртого советского ковра и серванта с хрусталём, что Вера нервно хихикнула.
— Красивое, правда? — Катерина Андреевна выглянула из кухни, не выдержав. — Кожа! Эко, правда, но дышащая. Садись, Верочка, попробуй. Там режим «Шиацу» — закачаешься.
— Я не сяду в это, — Вера обошла монстра стороной, словно он был радиоактивным. — Катерина Андреевна, документы на кредит где?
— На столе. И не надо на меня так смотреть. Я, между прочим, о вас тоже думала. Будете приезжать, спины лечить. Ты вон, Вера, вся скрюченная за своим компьютером сидишь...
Вера взяла договор. Мелкий шрифт, страховка жизни, смс-информирование, ещё какая-то навязанная ерунда. Итоговая переплата — почти пятьдесят тысяч сверху. Если платить по графику три года.
— Мы не будем платить по графику, — сказала Вера, бросая бумаги на стол.
Свекровь просияла, всплеснув руками:
— Ой, спасибо! Я знала, что вы поймёте! Я же говорила соседке Нинке: дети у меня золотые, не бросят...
— Ты не поняла, — перебил её Сергей. Он стоял в дверях, бледный, но какой-то решительный. — Мы закроем этот кредит завтра. Полностью. Из наших накоплений на квартиру.
Катерина Андреевна замерла с открытым ртом, а потом расплылась в улыбке:
— Ну вот и славно! Серёженька, ты настоящий сын! А квартира... ну что квартира, подождёт годик, куда она денется? Рынок сейчас всё равно нестабильный, по телевизору говорили...
— Подождите радоваться, — Вера подошла к столу и положила ладонь на кредитный договор. — Мы закроем долг. Но у нас будет условие. Одно, но жёсткое.
— Какое ещё условие? — насторожилась свекровь, поправляя халат.
— Финансовый карантин.
Слово повисло в воздухе. Катерина Андреевна моргнула.
— Чего?
— Вы отдаёте нам свою пенсионную карту. И все сбережения, если они остались, — чеканила Вера, глядя прямо в глаза «золотой» родственнице. — Мы гасим кредит за это недоразумение. Но поскольку вы, Катерина Андреевна, доказали свою полную финансовую недееспособность, мы вводим внешнее управление. Жить будете на то, что мы выделим.
— Да вы... да вы с ума сошли?! — взвизгнула свекровь, хватаясь за сердце. — Я пенсионерка! Я заслуженный работник культуры! Чтобы я у собственной невестки на хлеб просила? Серёжа, скажи ей!
Сергей шагнул вперёд. Вера боялась, что он сейчас сдуется, начнёт мямлить, искать компромиссы. Но он посмотрел на кресло, потом на мать, потом на свои старые кроссовки.
— Мам, Вера права. Это уже пятый кредит за два года. То шуба, которую ты не носишь, то тренажёр, на котором бельё сушится. Мы отдадим банку сто пятьдесят тысяч завтра. У нас больше нет подушки безопасности. Вообще. Если я потеряю работу или Вера заболеет — нам конец. Поэтому карту — на стол.
— Не дам! — Катерина Андреевна топнула ногой, обутой в пушистый тапочек. — Это грабёж!
— Хорошо, — спокойно кивнула Вера. — Тогда платите сами. Пять тысяч семьсот рублей в месяц. Ваша пенсия — восемнадцать. Коммуналка — пять. Лекарства — три. На еду остаётся четыре тысячи. Сможете прожить на четыре тысячи в месяц три года? Без нашей помощи? Потому что мы больше не дадим ни копейки. Ни на зубы, ни на юбилеи, ни на «срочно перехватить до вторника».
Свекровь лихорадочно подсчитывала в уме. Она любила хороший сыр, покупала дорогую колбасу в фермерском отделе, баловала себя пирожными из кондитерской. Четыре тысячи? Это голод.
Минут пять в кухне тикали только часы. Наконец, Катерина Андреевна дрожащей рукой полезла в карман халата, достала кошелёк и швырнула банковскую карту на стол.
— Подавитесь. Ироды. Родную мать обдирают...
— Пин-код? — деловито спросила Вера, доставая блокнот.
На следующий день кредит был погашен. «Квартирный фонд» похудел так, словно его посадили на жёсткую диету, но проценты банку платить не пришлось.
Началась новая жизнь. Жизнь по лимиту.
Вера составила меню. Никаких излишеств. Курица, крупы, сезонные овощи (капуста, морковь, свёкла), молоко, хлеб. Чай — обычный, в пачках, а не тот элитный улун, который любила свекровь.
Два раза в неделю Сергей привозил матери пакеты с продуктами.
Первый скандал случился через три дня.
— Где сервелат? — Катерина Андреевна встретила сына на пороге, заглядывая в пакеты. — Я просила сервелат! И конфеты «Мишка косолапый»!
— Мам, в бюджете нет статьи «деликатесы», — устало ответил Сергей, ставя пакеты в коридоре. — Там куриные голени и гречка. Сваришь суп.
— Я не хочу суп! Я хочу чаю с конфетой! У меня давление падает без сладкого!
— Сахар в шкафчике, — отрезал сын. — Мам, мы на нуле. Ты понимаешь это? Мы сами едим макароны. Твоё кресло съело наши конфеты на год вперёд.
Кстати, о кресле. Это был отдельный пункт в плане Веры. В тот же вечер, когда они забрали карту, Сергей принёс рулон толстой строительной плёнки и скотч. Они замотали «японское чудо» в кокон.
— Это ещё зачем? — возмущалась свекровь, бегая вокруг них.
— Товарный вид, — пояснила Вера. — Пока долг не будет «отработан» экономией, креслом пользоваться нельзя. Если вы, Катерина Андреевна, сорвётесь и наберёте долгов у соседей, мы его продадим. А продать б/у вещь сложнее. Так что пусть стоит новым.
Теперь посреди гостиной возвышался блестящий целлофановый монумент человеческой глупости. Он бликовал на солнце и шуршал, если пройти мимо слишком быстро. Катерина Андреевна ходила вокруг него кругами, как лиса вокруг кувшина. Ей хотелось включить массаж икр, но Вера забрала пульт управления с собой.
Через две недели свекровь позвонила Вере на работу. Голос был слабый, умирающий.
— Верочка... мне плохо. Спину так прихватило, не разогнуться. И сердце колет. Мне нужно к платному неврологу, к тому, в центре, он волшебник. Запиши меня, а? Приём всего три тысячи стоит. И такси вызови, я в автобусе не доеду.
Это был классический ход. Раньше это срабатывало безотказно. Сергей срывался с работы, вёз маму, покупал дорогие мази.
— Я поняла, Катерина Андреевна, — спокойно ответила Вера. — Диктуйте симптомы.
— Что диктовать? Мне врач нужен! Деньги переведи!
— Денег нет. Я сейчас запишу вас в поликлинику по месту жительства. Там отличный терапевт, Петрова. Она вам даст направление к неврологу по ОМС. Бесплатно.
— В районную?! — голос «умирающей» мгновенно окреп и налился негодованием. — Да там очереди! Там бабки чихают! Там талонов нет! Ты смерти моей хочешь?
— Я хочу, чтобы мы выжили, — Вера печатала на клавиатуре. — Так, есть окошко к дежурному врачу через час. Я отпрошусь, заеду за вами и отвезу на своей машине. Никакого такси.
Вера сдержала слово. Она приехала, погрузила сопротивляющуюся свекровь и отвезла в поликлинику. В очереди сидело человек пятнадцать.
— Я не буду здесь сидеть! — шипела Катерина Андреевна, брезгливо оглядывая облупленную скамейку.
— Будете, — Вера села рядом и открыла книгу. — Или здесь, бесплатно, или никак. Кресло, напомню, стоит сто пятьдесят тысяч. Это пятьдесят визитов к вашему платному неврологу. Вы свой лимит выбрали на годы вперёд.
Они просидели в очереди два часа. Свекровь успела поругаться с мужчиной в кепке, обсудить с какой-то бабушкой рост цен на ЖКХ и даже (о чудо!) получить талон на рентген. Когда они вышли, Катерина Андреевна была выжата как лимон, но спина у неё, странным образом, выпрямилась — видимо, от злости тонус мышц повысился.
— Ты жестокая женщина, Вера, — сказала она, садясь в машину. — Я сыну пожалуюсь.
— Жалуйтесь. Только помните: пульт от кресла у меня.
Прошёл месяц. Это был самый длинный месяц в жизни семьи. Катерина Андреевна испробовала всё: слёзы, угрозы, бойкот, попытки занять у соседки (Вера предупредила соседку заранее, сказав, что у мамы «временное помутнение на фоне игромании», и та теперь шарахалась от Катерины Андреевны).
Свекровь похудела на три килограмма. Исчезли отёки от солёного сервелата и сладких тортов. Она научилась варить овсянку на воде и даже, к своему ужасу, обнаружила, что куриный суп — это вполне съедобно.
Но самое главное происходило в её голове.
Однажды вечером, когда Сергей и Вера привезли очередной паёк (на этот раз там были яблоки и кефир по акции), они застали маму сидящей на полу перед замотанным в плёнку креслом. Она плакала. Тихо, без театральщины.
— Мам, ты чего? — Сергей испугался, бросился к ней.
Катерина Андреевна подняла на них заплаканные глаза.
— Заберите его, — прошептала она.
— Что? — не поняла Вера.
— Заберите это чёртово кресло! — вдруг закричала она, ударив кулаком по шуршащей плёнке. — Я не могу так больше! Я хочу купить себе журнал! Я хочу купить внучатой племяннице шоколадку! Я хочу просто зайти в магазин и не чувствовать себя нищей! Оно того не стоит! Никакой массаж не стоит этой кабалы!
Она рыдала, уткнувшись в плечо сына.
— Я думала, это престижно... Подругам показать... А теперь я сижу тут с ним в обнимку и жру пустую гречку! Вера, отдай мне карту! Продайте его, выкиньте, сожгите! Я буду экономить, честное слово, я каждую копейку буду записывать!
Вера переглянулась с мужем. В глазах свекрови впервые за десять лет не было ни хитрости, ни манипуляции. Только страх и усталость. Урок был усвоен. Жёстко, может быть, даже жестоко, но усвоен.
— Продать за ту же цену не выйдет, — осторожно сказала Вера. — Потеряем процентов тридцать.
— Плевать! — махнула рукой Катерина Андреевна. — Пусть тридцать. Остальное я отдам! С пенсии буду откладывать по пять тысяч, только карту верните. Я сама хочу продуктами распоряжаться.
На следующий день Сергей выставил «японское чудо» на Авито. Его забрали через два дня — какие-то ребята в офис. Выручили сто десять тысяч. Остальные сорок остались «висеть» в воздухе убытком, но это была плата за обучение.
Вечером в пятницу Вера приехала к свекрови. Она положила на кухонный стол банковскую карту. Свекровь смотрела на карту как на священную реликвию. Она осторожно накрыла её ладонью, словно боялась, что пластик испарится.
— Садитесь чай пить. Я... это... пирог испекла, — буркнула она.
— Пирог? — удивился Сергей. — Из чего? У тебя же муки не было в списке.
— А я у Петровой, соседки, заняла стакан муки. А вместо яиц — отвар льняного семени, в интернете вычитала, постный рецепт. И яблоки ваши, которые по акции были, пошли в начинку.
Пирог был кривобокий, немного подгоревший, но пах он потрясающе — корицей и домашним уютом. Вера откусила кусочек. Тесто было грубоватым, но вкусным.
— Вкусно, — честно сказала она.
— Ну так, — хмыкнула Катерина Андреевна, наливая чай. — Голь на выдумки хитра. Слушай, Вера... я тут в газете видела рекламу. Там мультиварка с функцией хлебопечки...
Вера поперхнулась чаем. Сергей замер с куском пирога у рта.
— ...и я сразу страницу перелистнула! — закончила свекровь и рассмеялась. Смех был немного нервный, но искренний. — Ну вас к лешему с этой техникой. Я лучше старую сковородку песком почищу. Дешевле выйдет.
Сергей выдохнул, а Вера незаметно улыбнулась в чашку. Квартирный фонд восстанавливать придётся ещё полгода, но зато теперь у них появился шанс накопить на двушку. А у Катерины Андреевны появилось что-то более ценное, чем массажное кресло — понимание, что свобода покупать кефир, когда захочешь, дороже любых понтов.
Вера доела пирог и подумала, что надо бы всё-таки купить свекрови нормальной муки. В качестве премии за успешное окончание курса финансовой грамотности.