Ну и ладно. Пес с ним, много о себе возомнил.
Дмитрий вернулся домой около девяти. Пахло сдобой — мать, видимо, пекла. Но было тихо. Спят?
Не спали. Квартира оказалась пуста. Ни родителей, ни их вещей, ни материной сумки. Только пирог на столе да записка: «Димочка, не волнуйся, мы при больнице пока побудем, чтобы не мешаться. Позвони, мама».
Он набрал ее номер. Оказалось, днем они съездили в медицинский центр и узнали, что там есть гостиница для иногородних пациентов.
— Очень удобно, Димочка. Проснулся утром — и сразу на анализы. Мы заселились. Две ночи, не так дорого.
Дмитрию стало неловко, хотя с чего бы.
— Не стоило. Я бы отвез отца утром, жили бы пока у меня.
— Спасибо, Димочка, — сказала мать. — Да мы уж сами. Теперь-то и без нас… — она не договорила. — Папа привет передает.
— Ага. Ему тоже. Мам, дай номер карты, я оплачу проживание.
Короткая, почти незаметная пауза.
— Спасибо, — сказала она твердо. — Есть у нас деньги, не волнуйся.
Попрощавшись, Дмитрий почувствовал странную, тянущую неловкость. И слова Игоря вспомнились некстати. Но все же он вздохнул с облегчением — его дом снова принадлежал ему. Ура. Первым делом выбросил вонючую рыбу, потом зашвырнул подальше на антресоль пояс и носки. Так-то лучше.
Прошли вторник, среда. Мать позвонила: анализы отец сдал, обследование прошел, результаты вышлют врачу.
— Мам, я вас не смогу проводить, — сказал Дмитрий.
— А не надо, мы сами сядем в автобус. Ты… может, приедешь? В феврале у папы день рождения.
Дмитрий пообещал, точно зная, что не приедет.
— Ты звони, мам. Сообщи, что врач скажет. Может, лекарства какие купить надо.
Мать пообещала. На том и простились.
Дмитрий честно намеревался позвонить сам, справиться о результатах. Но суета дней, как всегда, съедала благие порывы. Среди ночи он вдруг просыпался от неясной тревоги и думал: «Завтра утром позвоню маме. Обязательно позвоню». А просыпался утром — и мысль растворялась в потоке неотложных дел. Он утешал себя: будь что-то серьезное, она сама бы набрала.
Он забыл. Забыл и о дне рождения отца, как забывал всегда — и про его, и про материн. «Надо бы записать», — мелькало иногда, но жизнь неслась, выбивая из головы все, кроме собственных дел. А вспомнишь — уже стыдно звонить с опозданием.
В апреле у Дмитрия украли телефон. Данные восстановить не удалось. Пришлось заводить новую сим-карту, заново привязывать банки, почту, мессенджеры. Вместе со старым номером куда-то испарились и телефоны родителей. «Ничего, — подумал он, — на майские съезжу, запишу заново и им свой новый дам».
Но на майские он улетел за границу — подвернулся выгодный тур на Бали. Лето пролетело в авралах, в августе он лишь на неделю вырвался на море. Сентябрь сменился октябрем, и однажды в торговом центре он столкнулся нос к носу с одноклассницей Ириной. Когда-то они жили по соседству, и Дмитрий даже был в нее немного влюблен.
Ирина была беременна. Рядом, как тень, стоял ее муж — высоченный и худой. Она обрадовалась, болтала без умолку: вышла замуж, переехала в город, все замечательно. А потом вдруг замолчала, лицо ее стало серьезным, глаза округлились.
— Ой, прости, я же не выразила соболезнований.
Дмитрий удивленно приподнял бровь.
— По какому поводу?
Ирина растерянно посмотрела на мужа, будто ища подтверждения.
— Ну… папа твой. Такая потеря…
Дмитрию показалось, будто ему в лицо швырнули пригоршню раскаленных углей. Щеки вспыхнули. Ирина, не замечая его состояния, лепетала что-то про то, что она уже замужем, просто приезжала в город навестить своих…
— Когда? — перебил он глухо.
— Когда приезжала? — не поняла она, и в ее взгляде промелькнуло недоумение: «Неужели он не знает, когда умер его отец?»
— О боже… Ты… ты не знал? Дима, прости, я думала… Он умер полгода назад, еще весной. Мама твоя всем говорила, что ты в длительной командировке за границей, поэтому не мог приехать… Мне так жаль, я не хотела…
Но Дмитрий уже не слушал. Он не попрощался, развернулся и почти побежал прочь, не понимая, что с ним происходит. Он чувствовал стыд. Такой всесокрушающий, что хотелось выть. Ужас от осознания невосполнимой потери, которую он даже не заметил. Он провалил самое главное. Он был не в командировке. Он был на Бали. Он веселился, пока его отец умирал. Он выбросил его сушеную рыбу и стыдился его.
Домой он ворвался, как ураган. Метался по квартире, скомкал в сумку вещи, набрал Игоря.
— Завтра не приду.
— Что случилось?
— Я… мой отец…
Договаривать не пришлось.
Он ехал на машине как в тумане. Внутри образовалась ледяная пустота, тяжелая и бездонная, там, где должно биться сердце.
К дому матери подъехал поздно вечером. Готовился к сценам, к ее слезам, к упрекам — заслуженным, горьким. Ждал, что она обрушит на него поток слов, подробностей, боли. Но он ошибся.
Мать открыла дверь, молча отвела взгляд и посторонилась, давая пройти. Ни слова.
Она осунулась, стала почти прозрачной. Глаза казались огромными в исхудавшем лице, губы — тонкой бескровной нитью.
Дмитрий прошел в комнату. Его взгляд упал на кресло у окна — отцовское кресло. На мгновение ему показалось, что вот сейчас скрипнет половица, и отец войдет, улыбнется, проведет рукой по седым волосам. Возможно, на этот раз он потянется обнять — и Дмитрий не отстранится. Обнимет его крепко, будет стоять так, не отпуская, очень долго.
Но кресло стояло пустое. А отец смотрел на него с черно-белой фотографии на комоде.
Мать села у стола. Дмитрий опустился напротив.
— Мам…
— Третьего мая, — сказала она без интонации. — Скоро полгода будет.
— Но, мам, как же так?.. Обследование ведь давало надежду…
— Шансы были хорошие, сердце просто не выдержало. Он же даже лечиться толком не начал.
— Я ничего не знал, — выдохнул Дмитрий, и слова повисли в тишине, беспомощные и ненужные.
— А тебе не кажется, что следовало бы знать?
Она смотрела на него ровно, без привычной теплоты или боли — просто смотрела. Никогда в жизни она не глядела на него так и не говорила этим новым, сухим, отстраненным голосом, словно обращалась к чужому человеку. Дмитрий забормотал про потерянный телефон, про новую симку, но и сам слышал, как жалко и фальшиво звучат эти оправдания. Он хотел объясниться — но не было слов, которые могли бы все объяснить.
Самое же страшное было не в этом. Самое страшное — та ледяная, всепоглощающая пустота, что ширилась внутри, накрывая с головой. Он падал в нее, проваливался, потому что исчезла единственная незыблемая опора. Отец всегда был. А теперь его не было. И мир перекосился, что-то сломалось в самой его основе, в Дмитрии. Он потерялся в этом ощущении и не заметил, как мать снова уставилась на него пристальным, непрерывным взглядом.
— Ты что так смотришь, мам?
— Любил он тебя, — сказала она тихо, словно констатируя факт. — Все ждал, что позвонишь. Что приедешь. Ни слова худого о тебе не говорил. Только вот тогда, после той поездки к тебе, в нем что-то переломилось. Не жаловался, молчал. Но я-то чувствовала. Думаешь, мы дураки? Не поняли, что мы для тебя лишние? Что тебе стыдно за нас — за смешных, отсталых, неотесанных? Давно поняли. И плевать тебе на нас, и на наше мнение, и на то, живы мы или нет. Раньше я заставляла себя об этом не думать. Слишком больно было — осознавать, что единственный сын так к тебе относится. А теперь, когда твоего отца схоронила, сил притворяться больше нет.
— Мам, да не так все… Я… Мне жаль, что ты так думаешь, но я вас с папой очень…
Он споткнулся о слова. Они рассыпались, не складываясь в правду.
— Перестань. Ждешь, чтобы я тебя успокоила? Сказала: «Все хорошо, сынок, живи, не тужи»? Боишься, что Бог накажет, если мать проклянет?
Она усмехнулась — сухо, беззвучно.
— Не бойся. Не прокляну. И зла не держу. Просто смотреть на тебя сейчас… тяжело. Переночуй, Дима. А утром — поезжай к себе. И живи, как считаешь нужным. Мы для тебя чужие. Ты сам это давно решил.
Она ушла. А утром, когда он уезжал, лишь кивнула на прощание — сухо, коротко, будто провожая незнакомца.
Он заехал на кладбище. Долго стоял у свежей еще земли.
— Вот я и приехал, пап.
Только это и смог выговорить, хотя внутри все кричало, рвалось наружу.
И покатилась дальше жизнь. Только чем дальше — тем больше она казалась плоской, выцветшей. Смысл ускользал, радость не находила отклика.
Что это было? Совесть? Вина? Раскаяние? Дмитрий не мог подобрать слова. Ни одного слова не хватало, чтобы описать то, что творилось внутри.
Через пару недель после возвращения он не пошел домой после работы. Остался в офисе и пил — молча, целенаправленно, до полной пустоты в голове. В конце концов охранник позвонил Игорю. Тот приехал и застал его в истерике: Дмитрий, весь в слезах и соплях, захлебываясь, путано каялся, повторяя, какая он скотина, как предал единственных людей, которые любили его просто так, и что теперь делать.
— Дима, отца ты потерял — это уже не изменить. Но мать-то жива.
— Мама видеть меня не хочет! — перебил Дмитрий, всхлипывая. — Гонит. Я звонил — она со мной говорит, как с чужим.
— Ну и пусть гонит. А ты все равно приезжай. Звони, пиши, стучись. Ей больно, и тебе больно — но ты стой у этой двери, даже если она закрыта. Я где-то читал… не помню дословно. Ужасно, когда некому сказать: «Знаешь, мам…» или «Послушай, пап…». Родители — как стена от ветра. Пока они есть, тебя не сдувает. А когда их нет — ветер бьет в спину, и ты живешь на сквозняке. Я знаю, каково это. Одному — тяжело.
Игорь был прав. И после того вечера стало не то чтобы легче — но понятнее.
Дмитрий знал: сказанного не воротишь. Сделанного — не исправишь. Но если прошлое не изменить, то будущее — можно. Он будет складывать его по камушку, медленно, терпеливо, день за днем. По кирпичику отстраивать то, что обрушил. Даже если на это уйдет вся оставшаяся жизнь.
Автор: Белла Ас