Этот случай произошёл в глухой сибирской тайге вскоре после окончания Великой Отечественной войны. Времена тогда стояли тяжёлые, страна лежала в руинах, и каждое пушное зверьё ценилось на вес золота. Шкурки соболя, куницы, белки уходили за границу, помогая залатывать бюджетные дыры, восстанавливать заводы и города. Охотники в те годы были людьми особенными — они уходили в тайгу на полгода и больше, жили в крошечных избушках, проверяли капканы и кулёмки, добывая драгоценный мех. От их удачи зависело многое — и благополучие семей, и выполнение государственного плана.
Эту историю поведал мне мой дед, когда я был ещё совсем мальчишкой. Мы сидели у жарко натопленной печки, за окнами выла февральская метель, заметая деревенские улицы, а он курил свою неизменную трубку и рассказывал. Рассказывал так, будто всё это случилось вчера, будто запах того морозного утра до сих пор стоял у него в ноздрях. И голос его, обычно спокойный и уверенный, в самых страшных местах начинал дрожать, а руки, державшие трубку, чуть заметно тряслись.
— Было это зимой сорок шестого года, — начал дед, попыхивая трубкой и щурясь на огонь. — Охота в том сезоне выдалась на славу. Я тогда совсем молодым был, самоуверенным до глупости. Думал, что тайгу знаю как свои пять пальцев, что меня ничем не удивить и не напугать. Ведь как-никак, армию отслужил, потом фронт, всю войну прошёл, Победу в Праге встретил. Думал, после такого меня уже ничем не проймёшь.
Он замолчал, глядя на огонь, и я видел, как в его глазах отражаются языки пламени.
— Вернулся я в родные места, а деда моего уже нет. Пропал дед в тайге. Вещи, оружие, всё на месте осталось — ружьё в избушке висело, патроны лежали, даже тулуп на гвозде висел. А его нет. И собаки его, верной Норки, тоже не было. Такое бывает, охотники порой пропадают. Ты тогда молодой, в такие вещи не веришь, думаешь — ну заблудился, ну ушёл далеко, ну отстал от нарт, вернётся. А он не вернулся. Ни через месяц, ни через год.
Дед вздохнул тяжело, поправил угли в печи кочергой.
— Хорошо, что отец меня снарядил. Дал ружьё — ту самую дедову «мосинку», трёхлинейку, с которой тот полжизни по тайге ходил. Патронов отсыпал, припасов всяких, и отдал свою рабочую лайку, Мальчика. Сказал: «Без собаки в тайге делать нечего, сынок. Она тебе и зверя укажет, и от беды предупредит, и душу согреет в долгую ночь». Я тогда не до конца понимал, что он имел в виду. А потом понял.
Дед надолго замолчал, и я слышал только тиканье часов на стене да завывание ветра за окном.
— Так вот, жил я тогда один в охотничьей избушке. Без напарника. Наш участок был дальний, километров восемьдесят от ближайшего жилья, места глухие, зверья полно. Молодой, глупый, самоуверенный. Думал, что тайга — это просто лес, что я тут хозяин, что мне всё подвластно. И вот однажды...
Он затянулся поглубже, и я заметил, как рука его, державшая трубку, чуть дрогнула.
— Возвращался я на лыжах к зимовью. День выдался удачный, в солдатском вещмешке два соболя лежали, шкурки отборные, прямо скажем — королевская добыча. Я довольный шёл, насвистывал что-то, на лыжню поглядывал. И вдруг — чувствую опасность. Всем нутром чувствую, понимаешь? Такое у меня на фронте бывало, когда снаряд должен был рядом упасть или пуля просвистеть в миллиметре от виска. Я это чувство ни с чем не спутаю. Холодок вдоль позвоночника, волосы на затылке дыбом, и сердце замирает на мгновение.
Он посмотрел на меня внимательно, будто проверяя, понимаю ли я.
— Обернулся я, а из кустов, на махах, прямо на меня медведь прет. Огромный, лохматый, злой, видно сразу — голодный, как чёрт. Видимо, жиру подкожного мало нагулял с осени, из берлоги раньше времени вылез. А такие шатуны — они страшнее любого зверя, страшнее даже раненого сохатого. У них одна мысль в башке — жрать. Им всё равно, кто перед ними — человек, лось, другой медведь. Лишь бы мясо.
Дед перевёл дух.
— Я вскинул дедову «мосинку», прицелился, два раза выстрелил. Точно стрелял, слышал, как пули в цель вошли. В грудь ему засадил, в самую середку. А он только на миг остановился, взревел так, что у меня в ушах зазвенело, и снова на меня перёт.
Он покачал головой.
— Третий выстрел сделать не смог. В магазине всего два патрона было. Стал перезаряжать, трясущимися руками патроны в магазин пихаю, а медведь — раз! — и в кустах скрылся. Не бросился на меня, нет, схитрил, сволочь. Умный оказался, подранок. Собака моя, Мальчик, по следу не пошёл, он у меня по пушнине был обучен, на медведя не ходил. Забился мне под ноги и трясётся, скулит тоненько.
Дед снова затянулся, и трубка его погасла. Он раскурил её заново, не торопясь, и я видел, как ему трудно продолжать.
— И тут я понял — всё, финиш. Подранок теперь меня до самого конца скрадывать будет. Голодный, злой, раненый — он не успокоится, пока не доберётся. Потому что медведь, он, если уж задумал тебя сожрать, от своего не отступится. Особенно шатун.
Он замолчал, глядя на огонь.
— Добрался я до избушки, оглядываясь каждую минуту, за каждым кустом мерещился мне этот зверь. Ввалился внутрь, дверь заложил тяжёлым бревном, окно прикрыл ставнем. Ночью не спал, слушал каждый шорох. Собака моя под нарами лежала и дрожала, как осиновый лист. Я тоже дрожал, хоть и стыдно признаться. Фронтовик, орденоносец, а трясся от страха, как заяц.
Он усмехнулся невесело.
— Медведь где-то рядом ходил, я это по собаке видел — у неё шерсть на загривке дыбом стояла, и рычала она постоянно, глухо так, из самой груди. И я слышал иногда, как снег под тяжёлыми лапами скрипит. Кругами ходил зверь, всё ближе, ближе. А под утро...
Дед замолчал надолго. Я сидел, затаив дыхание, боясь пошевелиться. Печка тихо потрескивала, метель за окном выла всё громче.
— Под утро я услышал возню за дверью. Сначала подумал — показалось. Но Мальчик вдруг перестал дрожать, навострил уши и смотрел на дверь не мигая. Я схватил ружьё, приготовился стрелять. И вдруг — рёв медвежий, страшный, предсмертный, такой, что стены задрожали. А потом чей-то свист, пронзительный, аж в ушах заложило. А потом крик. Нечеловеческий крик, но на человеческий похожий. Только громкий такой, мощный, что, казалось, сама тайга застонала.
Он посмотрел на меня в упор, и я увидел, как в его глазах мелькнул тот самый древний ужас.
— Мне стыдно сейчас говорить, но я испугался так, как на фронте никогда не боялся. Даже когда в атаку под пулями бежал, даже когда танки на нас перли — такого страха не было. Собака моя под нары забилась и скулила тоненько, жалобно так, по-щенячьи. А я сидел, оцепеневший, ружьё выронил, и слушал. Что там происходило, за дверью, в темноте — ума не приложу. Только слышно было, как медведь ревёт, и понимал я, что это его последний крик. Кричал он недолго, потом всё стихло.
Дед затянулся и выпустил дым к потолку.
— До утра я не сомкнул глаз. Сидел, прислушивался, боялся дышать. А утром, когда рассвело, решился выйти. Вооружился по полной — ружьё в руках, нож на поясе, топор за ремнём. Вышел и обомлел. Медвежья туша лежала недалеко от избушки, метрах в двадцати. Разорван пополам, за задние лапы. Понимаешь, разорван, будто кто-то взял и разорвал его, как тряпичную куклу. Шкура в клочья, кости торчат, кровь на снегу чёрная, замёрзшая.
Он покачал головой.
— Я тогда подумал: какой же силой надо обладать, чтобы такое сотворить? Медведь-шатун, зверь под центнер весом, разорван пополам, как цыплёнок. А рядом на снегу следы. Отпечатки голых ступней, на человеческие похожие, только огромные, пальцы длинные, неестественные. Я рядом свою ногу в валенке поставил — у меня, между прочим, сорок четвёртый размер — а тот след в два раза больше был. И не просто больше — длиннее, шире, и пальцы отстояли далеко друг от друга.
Дед долго молчал, глядя на огонь.
— Кто это мог быть? Я так и не узнал. Думал потом, гадал, старых охотников расспрашивал. Мне один дед, самый старый в наших краях, сказал: «Хозяин это, сынок. Хозяин Тайги. Не зверь и не человек. Он тут испокон веков живёт. Редко кто его видит, а кто увидит — редко рассказывает. Бережёт он тайгу и тех, кто тайгу чтит. А кто зло творит, кто зверя зря губит, кто законов лесных не соблюдает — тех он наказывает. Медведь твой, видать, закон нарушил. На человека пошёл, хоть и голодный был. Вот Хозяин и вступился».
Дед тяжело вздохнул.
— С той поры, когда на охоту ходил, всегда стал оставлять гостинцы на пеньке. Еду оставлю — кусок хлеба, сала, печенье, что было — она исчезала. Следы его зимой часто встречал. Но никогда больше не видел его самого. И понял тогда: это не он на моей территории жил, а я на его. Пришлый я тут, гость. И должен вести себя соответственно.
Он повернулся ко мне.
— Хозяин Тайги — я его про себя называл. И за то, что спас меня тогда ночью, я ему всю жизнь благодарен был. Так и жили мы с ним рядом. Я своё дело делал, он своё. И никогда больше не трогал он меня, и зверь ко мне с той поры с уважением относился. Бывало, лось мимо пройдёт, только посмотрит и дальше идёт. Волки обходили стороной. Даже медведи, случалось, встречались — расходились мирно.
— Деда, а ты не боялся его? — спросил я шёпотом.
— Боялся, — честно ответил дед. — Но страх тот был не животный, не трусливый, а уважительный. Как перед чем-то большим и мудрым, что сильнее тебя и умнее, что было здесь задолго до тебя и будет ещё долго после. И знаешь, внучок, когда ты понимаешь, что не ты тут главный, а есть кто-то выше, тогда и жить легче становится.
— Почему?
— Потому что гордыня уходит. А смирение приходит. Не рабское, нет, а настоящее, таёжное, мужское. Понимание, что ты часть этого мира, а не царь природы, не хозяин, а гость. И с гостя спрос особый — веди себя достойно, не сори, не убивай больше, чем можешь съесть, не шуми попусту, уважай старших — и зверей, и деревья, и реки. Тогда и тебя уважать будут.
Он замолчал, раскурил погасшую трубку.
— А медведя того я потом нашёл. Через несколько лет, когда на том же месте проходил. Шкура уже истлела, кости мхом поросли. Я тогда постоял над ним, подумал. Может, и не виноват он был вовсе. Может, просто голод заставил. Но закон есть закон. Хозяин его судил, не мне перечить.
Дед докурил трубку, выбил пепел в печку.
— И ещё я тебе скажу, внучок. Много раз потом, в самые трудные моменты жизни, когда казалось, что выхода нет, что всё пропало, я чувствовал, что кто-то рядом есть. Кто-то большой и добрый, кто смотрит на меня сверху и помогает. Не вмешивается прямо, а просто даёт сил идти дальше. Я думаю, это он, Хозяин. Помнит, что я его уважал. И за это спасибо ему.
С тех пор прошло много лет. Деда давно нет, и тот карабин его, из которого он стрелял в медведя, давно пропал где-то по родственникам, разошелся по чужим рукам. Но история эта осталась. И каждый раз, когда я приезжаю в тайгу, а я стараюсь приезжать каждый год, я вспоминаю Хозяина. И оставляю на пеньке кусочек хлеба или сала, горсть конфет или печенье. На всякий случай. Для того, кто однажды спас моего деда.
И знаешь, еда всегда исчезает. Кто-то её забирает. Может, птицы, может, звери. А может, и правда — Он.
Мы не одиноки в этом мире. Рядом с нами всегда есть те, кто сильнее, мудрее, древнее. Они не вмешиваются в наши дела без нужды, не наказывают по пустякам, не карают за малые грехи. Но если видят, что человек попал в беду не по злому умыслу, а по глупости или случайности, если чувствуют, что в душе его есть уважение к этому миру, могут и помочь. И защитить. Даже ценой своей неведомой нам силы.
Главное — не переходить черту, не считать себя хозяином там, где ты всего лишь гость. И помнить, что за всё в этой жизни надо платить. Если не деньгами, так уважением. Если не уважением, то самой жизнью. Тайга — она справедливая. Она видит всё. И помнит всё.
