РАССКАЗ. ГЛАВА 2.
В Сосновку приехали к вечеру.
Поезд тащился медленно, останавливался на каждом полустанке, пропускал составы с лесом и углём. Коля всю дорогу молчал, смотрел в окно, только пальцы нервно теребили ремень вещмешка.
Максим не мешал — понимал: человек прощается с прошлым. С домом, с женой, с той жизнью, которая не сложилась.
Сошли на маленькой станции, где даже буфета не было — только дощатый настил да ржавая цистерна в тупике.
До деревни топать ещё километра четыре. Шли по лесной дороге, уже в сумерках. Коля нёс свой мешок, то и дело перекидывая его с плеча на плечо, и всё озирался по сторонам.
— Глухомань у тебя, лейтенант, — сказал наконец. — Красиво, но глухо.
— Зато тихо, — ответил Максим. — Тишина здесь, Коля, знаешь какая? Не то что на фронте. И не то что в городе. Здесь тишина — как лекарство.
— Ага, — Коля усмехнулся. — И в аптеку ходить не надо.
Лес кончился, открылось поле, а за ним — тёмные силуэты домов, кое-где светятся окна.
Сосновка лежала перед ними, маленькая, усталая, но живая. Где-то лаяла собака, где-то скрипела калитка, пахло дымом и прелыми листьями.
Дом Максима встретил их заколоченными окнами и горой свежих досок у крыльца.
Петрович поработал — крыша была заделана, стены подновлены, даже калитка висела на новых петлях.
— Ничего себе, — присвистнул Коля. — Да у тебя тут почти особняк.
— Это Петрович старался, — ответил Максим, отдирая доски с окна. — Сосед. Ты его завтра увидишь.
В доме пахло сухим деревом, глиной и ещё чем-то тёплым, почти забытым.
Максим засветил керосиновую лампу — огонёк заплясал на стенах, выхватывая из темноты сложенную у стены печь, лавки, грубый стол, сколоченный из досок. На столе — записка, придавленная камнем.
«Максим, — корявым Петровичевым почерком, — я крышу доделал, окна законопатил.
Дрова в сарае, картошка в подполе. Приезжай скорее. Петрович».
— Хороший мужик, — сказал Максим, пряча записку. — Надёжный.
Коля скинул мешок, сел на лавку, огляделся
. В горнице было пустовато, но чисто. Максим за это время успел смастерить две лежанки — одну у печки, другую у окна, сбить стол, приладить полки. Жильё обретало черты человеческого жилья.
— Где спать будем? — спросил Коля.
— Выбирай. Я на своей привык, у окна. А ты у печки ложись, теплее.
Коля кивнул, расстелил шинель, лёг, уставился в потолок. Максим подбросил дров в печь, сел напротив, закурил.
— Не спится?
— Не спится, — отозвался Коля. — Думаю.
— О чём?
— О Женьке. О том, как она там одна. О том, что я её бросил.
— Ты не бросил, — возразил Максим. — Ты лечиться поехал. Поправишься — вернёшься. Или она приедет.
— А если не поправлюсь?
— Поправишься. Я рядом.
Коля повернул голову, посмотрел на друга. В темноте не видно было лица, только блестели глаза.
— Слушай, лейтенант... А ты зачем всё это делаешь? Зачем ты со мной возишься? Я же тебе обуза. Пью, тоскую, никакой от меня пользы.
Максим долго молчал. Курил, смотрел на огонь в печи.
— Помнишь, подо Ржевом, — сказал наконец,
— когда меня ранило, а ты меня тащил? Три километра по болоту, под пулями. Я сознание терял, а ты тащил. И думал тогда я: если выживу — век твоим должником буду.
А потом понял: не должником. Братом. Потому что такие вещи не оплачиваются. Они просто есть. И ты есть. И я есть. И пока мы вместе — ничего не страшно.
Коля молчал. Потом сказал тихо:
— Спасибо, лейтенант.
— Спи давай, — буркнул Максим. — Завтра дел много.
Утром пришёл Петрович. Заковылял на костылях к дому, постучал в дверь и, не дожидаясь ответа, вошёл. Увидел Колю, замер на пороге.
— А это кто?
— Друг мой, — ответил Максим. — Николай. Вместе воевали. Теперь вместе жить будем.
Петрович оглядел Колю цепким взглядом, увидел и опухшее лицо, и трясущиеся руки, и виноватый взгляд. Ничего не сказал, только кивнул.
— Значит, вдвоём управляться будете. Это хорошо. Одному тут тяжко.
Коля поднялся, протянул руку:
— Николай.
— Петрович, — ответил тот, пожимая ладонь.
Ладонь у него была сухая, мозолистая, сильная. — С приездом. Жить будете — привыкайте. А работа есть. Много работы.
И верно — работы хватало.
Крыша хоть и была заделана, но требовала доделки. Полы в горнице прогнили — надо перестилать.
Печь подмазывать, трубу чистить, сарай ставить, забор городить. Да и дров на зиму — непочатый край.
Первые дни Коля ходил как в воду опущенный.
Молчал, работал через силу, то и дело оглядывался, словно искал кого-то. К вечеру валился с ног, но спал плохо — ворочался, стонал во сне, просыпался с криком.
— Снится? — спросил как-то Максим.
— Снится, — Коля отвёл глаза. — Война снится. Каждый день.
— Мне тоже, — признался Максим. — Я думал, здесь, в тишине, отпустит. А оно, видно, навсегда.
— Навсегда, — согласился Коля.
Но потихоньку, день за днём, что-то менялось. Коля начал втягиваться в работу. Топор в его руках перестал дрожать, пила пошла ровнее. Он даже шутить начал — правда, редко и как-то осторожно, словно пробуя, не разучился ли.
Петрович приходил каждый день. Сначала просто сидел, смотрел, курил, изредка советовал.
Потом тоже взялся за дело — там костылём придержит, там рукой покажет, там сам что-то подточит, подстругает. Сидеть без дела он не мог — привык.
— Ты, Коля, — сказал он однажды, — на меня не смотри, что я без ноги.
Я танкист. Мы, танкисты, живучие. А ты пехота?
— Пехота, — кивнул Коля.
— Пехота — царица полей, — усмехнулся Петрович. — Значит, выносливый. Значит, выдюжишь.
Коля улыбнулся впервые за много дней.
А через неделю пришло письмо. Фёкла Матвеевна принесла — запыхалась, но довольная: почтальонша занесла, для Николая Страпчука.
Коля долго вертел конверт в руках, не решаясь вскрыть.
Максим вышел во двор, оставил его одного. Стоял у крыльца, курил, смотрел на лес. А сердце колотилось — будто ему письмо.
Коля вышел через полчаса. Глаза красные, но на лице — улыбка. Робкая, неуверенная, но улыбка.
— Женька пишет, — сказал хрипло. — Скучает. Ждёт. Говорит, чтобы я не пил и работал. И что приедет, как только каникулы в школе.
— Скоро каникулы? — спросил Максим.
— Через месяц.
— Значит, через месяц увидитесь.
Коля кивнул, спрятал письмо за пазуху, у самого сердца. И пошёл к дому — быстрее обычного, почти бодро.
С того дня Коля преобразился. Работал за двоих, не жалея себя.
К вечеру валился с ног, но спал крепче, без криков. И даже флягу свою — трофейную, алюминиевую — отдал Петровичу, чтобы спрятал подальше.
— Выбросить жалко, память, — сказал. — А так — с глаз долой, из сердца вон.
Петрович спрятал. Но через три дня Коля пришёл к нему сам — попросил флягу обратно.
— Ты чего? — нахмурился Петрович.
— Не бойся, — Коля усмехнулся. — Я её в кузницу отнесу. Переплавлю. На что-нибудь полезное. Ложки там или кружки. Чтоб не искушала.
Петрович посмотрел на него долгим взглядом, потом кивнул и отдал.
В кузнице, в соседней деревне, из фляги сделали три ложки, две кружки и маленький ковшик. Коля принёс их домой, поставил на полку и сказал:
— Вот. Теперь это не память о войне. Теперь это — для жизни.
Максим молча обнял его.
Осень кончалась. Всё чаще небо затягивало тучами, моросили дожди, а по ночам уже примораживало. Крышу доделали, полы перестелили, печь выправили так, что она грела ровно и долго. Даже новое крыльцо смастерили — широкое, крепкое, с перилами.
Как-то вечером сидели втроём — Максим, Коля, Петрович — пили чай с малиной, которую Фёкла Матвеевна насобирала. За окнами выл ветер, а в горнице было тепло, сухо и уютно.
— Хорошо у тебя, Максим, — сказал Петрович. — По-людски.
— Не у меня, — поправил Максим. — У нас.
— Ладно, у нас, — согласился Петрович. — А ты, Коля, как? Не тянет обратно?
Коля помолчал, покрутил в руках кружку.
— Тянет, — признался. — К Женьке тянет. А обратно — нет. Там, где я пил, — обратно не хочу.
— Правильно, — кивнул Петрович. — От себя не убежишь, а от водки убежать можно. Если захотеть.
— Захотел, — тихо сказал Коля. — Впервые захотел.
Максим смотрел на друга и думал: выкарабкается. Трудно, медленно, но выкарабкается.
А там и Женя приедет, и заживут они... Как?
Он отогнал эту мысль. Нельзя было о Жене думать. Не имел права.
А через две недели пришло второе письмо. Коля прочитал и вдруг засобирался.
— На станцию поеду, — сказал. — Встречать.
— Так ведь через неделю только каникулы? — удивился Максим.
— А она пораньше отпросилась, — Коля улыбался широко, по-детски радостно. — Сегодня приезжает.
Максим кивнул, помог собраться.
А самому стало тревожно. И радостно, и тревожно. И он не знал, чего больше.
Коля ушёл пешком на станцию, а Максим остался в доме один.
Ходил из угла в угол, курил в печку, смотрел в окно. Потом взял топор и пошёл во двор — колоть дрова. Работа всегда спасала.
Он так увлёкся, что не заметил, как стемнело.
Очнулся только когда услышал голоса — Колин, громкий, весёлый, и ещё один, тихий, такой знакомый, что сердце пропустило удар.
Они стояли у калитки.
Коля сиял, обнимал жену за плечи. А Женя смотрела на Максима поверх Колиной руки — и в глазах её было столько всего, что он не выдержал, опустил взгляд.
— Здравствуй, Максим, — сказала она.
— Здравствуй, Женя.
Она похудела ещё больше, но глаза горели живым огнём.
Рыжие волосы заплетены в тугую косу, на плечах — старенькое пальто, в руках — узелок с гостинцами.
— Проходите в дом, — сказал Максим, отводя глаза. — Замерзли с дороги. Я чай поставлю.
Вечером сидели втроём.
Женя рассказывала про школу, про учеников, про то, как в Славутиче готовятся к зиме.
Коля смотрел на неё не надышится, ловил каждое слово. А Максим молчал, пил чай и думал о том, как правильно он сделал, что уехал тогда.
И как тяжело сейчас сидеть с ними рядом и делать вид, что ничего не случилось.
Поздно ночью, когда Коля уснул — впервые за много лет уснул спокойно, без криков, — Женя вышла на крыльцо. Максим курил там, смотрел на звёзды.
— Не спится? — спросила она тихо.
— Не спится.
Она встала рядом, совсем близко. Пахло от неё морозным воздухом и чем-то родным.
— Спасибо тебе, Максим. За Колю. Ты его спас.
— Он сам спасся, — ответил он, не глядя на неё. — Я только рядом был.
— Ты всегда рядом, — сказала она. — Ты как стена. За тобой можно спрятаться.
Он молчал. Курил, смотрел в темноту.
— Я рада, что ты есть, — прошептала она. — Просто рада, что ты есть на свете.
Он повернулся к ней.
В темноте не видно было лица, только глаза блестели — как тогда, в доме, перед отъездом.
— Женя, — сказал он тихо. — Не надо.
— Я знаю, — она улыбнулась грустно. — Я всё знаю. Я ничего не прошу. Просто... пусть ты будешь. Хорошо?
— Хорошо, — ответил он.
Она постояла ещё минуту, потом развернулась и ушла в дом.
А Максим долго ещё стоял на крыльце, смотрел на звёзды и думал о том, как странно устроена жизнь. Как она сводит людей, чтобы разлучить, и разлучает, чтобы навсегда оставить в сердце.
Утром он проснулся от запаха блинов.
Женя хлопотала у печи, Коля сидел за столом и улыбался — впервые по-настоящему, без той тоски, что въелась в лицо.
— Проснулся, соня? — крикнул Коля. — Давай к столу! Женька блинов напекла. С мёдом!
Максим сел, взял блин, попробовал. Вкус детства — бабушкины блины, тёплое молоко, утро в деревне. Закрыл глаза на мгновение.
— Вкусно? — спросила Женя.
— Очень, — ответил он.
За окном вставало солнце, холодное, но яркое. Начинался новый день. И новая жизнь.
Зима в тот год пришла внезапно. Ещё утром моросил холодный дождь, а к вечеру небо прояснилось, ударил мороз, и земля покрылась тонким хрустким ледком.
В доме у Максима топилась печь, пахло хлебом и сушёными грибами — Женя хозяйничала, не жалея себя, словно хотела накормить их обоих за все голодные годы.
Коля с каждым днём менялся на глазах.
Рядом с Женей он оживал, усыхал как-то внутренне, переставал вздрагивать от каждого стука.
Они всё чаще сидели вечерами в обнимку на лавке, и Максим, глядя на них, чувствовал одновременно и радость, и глухую боль, которую старался не замечать.
Женя держалась ровно, приветливо, но Максим ловил иногда её взгляд — долгий, тёплый, такой, от которого перехватывало дыхание. И отводил глаза первым.
А потом пришёл Петрович и сказал:
— Дочка моя приезжает. Из города. Завтра встречать поеду. Вы, мужики, заходите вечером. Посидим, познакомлю.
Коля оживился:
— Дочка? А что ж ты раньше не говорил?
— А чего говорить? — Петрович пожал плечами. — Живёт отдельно, учится там, в техникуме. На каникулы приедет. Погостит.
— Красивая хоть? — подмигнул Коля.
Петрович посмотрел на него строго:
— Ты женатый, Коля. Тебе на чужих девок заглядываться не положено.
Коля смутился, засмеялся:
— Да я так, к слову.
Максим молчал, но почувствовал вдруг какое-то странное волнение. Откуда оно взялось — непонятно.
На следующий день Петрович уехал на станцию с утра, а вернулся к вечеру, когда уже стемнело.
Максим с Колей как раз кололи дрова во дворе, когда услышали скрип саней — Петрович договорился с соседом, тот довёз их от станции.
В темноте не разглядеть было толком — только фигура в тёмном пальто, маленький чемоданчик в руке, лёгкая походка.
— Проходите в дом, — крикнул Петрович. — Я сейчас, управлюсь только. А вы заходите, не стесняйтесь. Знакомиться будем.
Коля толкнул Максима в бок:
— Пошли, лейтенант. Чего стоять?
Они отряхнулись от снега, вошли в Петровичев дом. Там было натоплено, пахло пирогами и ещё чем-то незнакомым, молодым.
Она стояла у печи, сняв пальто, и поправляла перед зеркалом волосы. Услышав шаги, обернулась.
И Максим замер.
Девушка была тоненькая, стройная, с копной русых волос, уложенных в простую, но красивую причёску.
Но главное — глаза. Огромные, зелёные, как молодая трава весной, они смотрели на вошедших с таким чистым, доверчивым любопытством, что у Максима перехватило дыхание.
На миг ему показалось, что он видит Жену — той, какой она была когда-то, до войны, до всех потерь. Но нет, это была другая. Совсем другая.
— Здравствуйте, — сказала она тихо, чуть смущаясь. — Я Алена.
Коля шагнул вперёд, широко улыбаясь:
— А мы, значит, соседи. Я Николай, а это Максим, друг мой. Мы с твоим батей вместе дом поднимаем.
— Я знаю, — улыбнулась она. — Папа писал. Про вас обоих. Про то, как вы дом строите, как крышу чините. Говорил, что вы с войны пришли, что герои.
— Какие герои, — Коля махнул рукой, но было видно — приятно. — Живые просто.
Алена перевела взгляд на Максима. Посмотрела внимательно, чуть склонив голову, и в зелёных глазах её мелькнуло что-то — интерес, удивление, может быть, даже робкое восхищение.
— А вы, Максим, — спросила она, — вы тоже из этих мест?
— Из этих, — ответил он, чувствуя, как пересохло в горле. — Бабушкин дом тут, на краю деревни. Я теперь здесь живу.
— Я помню этот дом, — оживилась она. — Мы мимо ходили, когда маленькая была. Он тогда ещё целый был. А сейчас, папа говорил, вы его восстанавливаете?
— Восстанавливаем, — кивнул Максим. — Понемногу.
Она смотрела на него, и в этом взгляде было столько искреннего интереса, что Максим вдруг почувствовал себя неловко, словно мальчишка. Опустил глаза, кашлянул.
— Садитесь за стол, — засуетился Петрович, входя в дом. — Чего стоять? Алена, помогай.
За столом было шумно и весело. Петрович, редко пивший, налил всем по маленькой — за встречу.
Коля выпил, но самую малость, покосился на Женю, которая сидела рядом и не сводила с него глаз. Женя держалась спокойно, улыбалась, вставляла слова в разговор. Но Максим, сидевший напротив, заметил, как она смотрит на Алёну.
Смотрит и как будто оценивает. И что-то в этом взгляде было такое... тревожное.
Алена рассказывала про город, про техникум, где училась на бухгалтера, про подруг, про то, как соскучилась по деревенской тишине.
Говорила просто, без жеманства, иногда смущалась, краснела, и от этого становилась ещё милее.
— А ты надолго? — спросил Коля.
— На месяц, — ответила она. — Каникулы у нас длинные. Папе помочь надо, по хозяйству. И просто... отдохнуть от города.
— Правильно, — одобрил Коля. — Воздух здесь — закачаешься.
Максим молчал больше, слушал. Но чувствовал на себе взгляд — то Алёнин, быстрый, украдкой, то Женин — тяжёлый, изучающий. И от этого становилось неуютно.
После ужина вышли на крыльцо покурить.
Коля остался в доме, помогал Петровичу убирать со стола. А Максим стоял, смотрел на звёзды и думал о своём.
— Не замёрзнете? — раздался тихий голос.
Он обернулся. Алена стояла на пороге, накинув на плечи пуховый платок.
— Нет, — ответил он. — Я привычный.
Она подошла ближе, встала рядом, тоже подняла голову к небу.
— Красиво здесь, — сказала мечтательно. — В городе звёзд не видно. Фонари, дома... А здесь — как будто весь мир видно.
— Видно, — согласился Максим.
— Расскажите про войну, — попросила она вдруг. — Папа не рассказывает. Говорит, нечего мне знать. А я... я хочу понимать. Что там было. Почему все такие... разные.
Максим посмотрел на неё. В темноте глаза её казались ещё больше, ещё зеленее.
— Не надо тебе этого знать, — сказал он тихо. — Отец твой прав. Ты молодая, чистая. Зачем тебе грязь?
— Это не грязь, — возразила она. — Это история. Наша история.
— История, — усмехнулся он. — Знаешь, Алёна, история — это когда в книжках написано.
А война — это когда друг у тебя на руках умирает и в глаза тебе смотрит, и ты ничего не можешь сделать. Это не история. Это... это внутри навсегда.
Она молчала долго. Потом сказала тихо:
— Вы очень красивый, Максим. Не снаружи — внутри.
Он не нашёлся, что ответить. Стоял, смотрел в звёзды, и чувствовал, как что-то тёплое и тревожное разливается в груди.
В этот момент дверь открылась, и на крыльцо вышла Женя.
— Максим, — позвала она. — Коля зовёт. Там разговор какой-то про дрова.
Голос у неё был ровный, спокойный. Но в темноте Максим не видел её лица, только силуэт в дверном проёме.
— Иду, — ответил он. Повернулся к Алене: — Спокойной ночи.
— Спокойной ночи, — ответила она.
В доме Коля и правда затеял разговор про дрова — сколько заготовили, сколько ещё надо. Максим отвечал односложно, думал о другом. А Женя сидела в углу, вязала что-то и молчала.
Поздно ночью, когда уже легли, Максим долго не мог уснуть.
Слушал, как посапывает Коля на своей лежанке, как потрескивают дрова в печи, как ветер гудит в трубе. И думал о зелёных глазах, которые смотрели на него с таким доверчивым интересом.
А за стеной, в другой половине дома, Женя лежала с открытыми глазами и смотрела в потолок.
Коля спал рядом, обняв её во сне, а она думала о том, как смотрела на них с крыльца — Максима и эту молоденькую девушку с огромными глазами. И как что-то острое кольнуло в сердце.
"Что это со мной? — думала она. — Я же сама выбрала Колю. Я же знаю, что Максим для меня — только друг. Так почему же..."
Она зажмурилась, прогоняя эти мысли. Но они возвращались снова и снова.
Утром Максим вышел во двор умываться и столкнулся с Аленой. Она шла от колодца с вёдрами — лёгкая, быстрая, несмотря на тяжесть. Увидела его, улыбнулась:
— Доброе утро! Я маме обещала помочь, вот воду ношу. Мамы нет, а привычка осталась.
— Давай помогу, — шагнул он к ней.
— Не надо, я сама, — запротестовала она, но он уже взял вёдра и понёс к Петровичеву дому.
Она шла рядом, поглядывая на него искоса.
— Вы всегда такой серьёзный? — спросила вдруг.
— Какой?
— Молчаливый. Строгий.
— Не знаю, — пожал он плечами. — Наверное, привычка.
— А улыбаться вы умеете?
Он посмотрел на неё, на её озорное лицо, на веснушки, высыпавшие на носу, и вдруг улыбнулся — впервые за долгое время.
— Умею, — сказал.
— Ну вот, — обрадовалась она. — А то я уж думала — вы каменный.
Они поставили вёдра в сенях, и Алена задержала его руку:
— Приходите сегодня вечером. Я пирогов напеку. С капустой. Папа говорит, вы любите.
— Приду, — пообещал он.
Когда он вернулся к себе, Женя уже хлопотала у печи. Коля ещё спал — вчера работали допоздна.
— Чай будешь? — спросила она, не оборачиваясь.
— Буду.
Она налила, поставила перед ним кружку. Села напротив.
— Встретил Алёну?
— Встретил, — ответил он осторожно.
— Красивая девушка, — сказала Женя ровно. — Молодая. Чистая. Таких на войне не было.
Максим промолчал, отхлебнул чай.
— Ты ей понравился, — продолжала Женя. — Я видела, как она на тебя смотрит.
— Женя, — сказал он тихо. — Не надо.
— Что не надо?
— Не надо так говорить.
Она подняла на него глаза. В них было что-то такое, от чего у Максима сжалось сердце.
— А как надо, Максим? Как надо? Ты мне скажи.
— Никак не надо, — ответил он. — Коля — мой друг. Ты — его жена. И я... я рад, что у вас всё налаживается. Остальное неважно.
— Неважно, — повторила она горько. — Для тебя, может, и неважно. А для меня?
Она встала, отошла к окну, встала спиной. Плечи её вздрагивали.
— Прости, — сказала тихо. — Не обращай внимания. Я поглупела совсем. Наверное, от тишины.
Она вытерла глаза, повернулась к нему. Улыбнулась — светло, почти счастливо, только глаза были мокрые.
— Иди. Она ждёт.
— Кто?
— Алена.
Максим хотел возразить, но передумал. Встал, оделся и вышел.
Весь день он провёл с Петровичем — чинили сарай, меняли прогнившие доски.
Коля помогал, но к вечеру устал и ушёл отдыхать. А Максим остался — Петрович попросил помочь закончить.
Когда стемнело, зашёл в дом. Алена встретила его у порога — раскрасневшаяся от печи, с мукой на щеке.
— Заходите, Максим. Пироги как раз поспели.
За столом они сидели втроём — Петрович, Алена и Максим. Говорили о хозяйстве, о зиме, о том, что весной надо бы баню поставить. Алена слушала, подкладывала Максиму пироги, и глаза её сияли.
— А вы, Максим, женаты были? — спросила вдруг.
Петрович поперхнулся, закашлялся. Алена смутилась:
— Ой, простите, если можно... я не хотела...
— Нет, — ответил Максим. — Не был.
— А невеста была?
Он помолчал. Потом сказал:
— Была. Не дождалась.
— Простите, — прошептала она. — Я дура.
— Ничего, — он улыбнулся. — Всё правильно. Ты молодая, тебе интересно.
Она смотрела на него, и в глазах её было столько тепла, что Максиму показалось — он видит отблеск той жизни, которая могла бы у него быть. Если бы не война. Если бы не всё.
А в это время в доме у Максима Женя сидела у окна и смотрела на тёмную улицу. Коля спал, утомлённый работой. А она всё смотрела и думала: где он? С кем он? Почему ей так больно?
"Глупая, — говорила она себе. — Ведь сама всё решила.
Сама выбрала Колю. Сама сказала ему, что любит. Так чего же ты хочешь?"
Но сердце не слушалось доводов разума. Оно ныло и болело, и ничего нельзя было с этим сделать.
Поздно ночью Максим вернулся. Женя слышала, как скрипнула дверь, как он прошёл на свою половину, как лёг.
И долго ещё не спала, прислушиваясь к дыханию за стеной.
Утром она встала раньше всех, растопила печь, сварила кашу. Когда Максим вышел, она уже накрывала на стол.
— Доброе утро, — сказала ровно.
— Доброе, — ответил он.
— Как вчера посидели?
— Хорошо. Петрович пирогами угощал.
— Аленка пекла?
— Она.
Женя кивнула, отвернулась к печи.
— Хорошая девушка, — сказала. — Тебе бы такую.
Максим посмотрел на неё долгим взглядом.
— Женя, — сказал тихо. — Ты не думай. Я ничего... Я не могу.
— Чего не можешь? — она обернулась.
— Забыть, — ответил он просто.
Они смотрели друг на друга, и между ними снова была та пропасть, которую не перейти.
В дверь постучали. Вошла Алена — с корзинкой в руках, румяная с мороза.
— Здравствуйте! Я вам молока принесла. Папа сказал, у вас коровы нет. А у нас много.
Она увидела Женю, улыбнулась:
— Здравствуйте! А вы, наверное, Женя? Мне папа про вас рассказывал. Вы Колина жена, да?
— Да, — ответила Женя, принимая корзинку. — Спасибо, Алена. Проходи, чай пить будем.
— Спасибо, я на минуточку. Папа ждёт.
Она перевела взгляд на Максима — быстрый, тёплый.
— До свидания, Максим. Я ещё приду.
И вышла, оставив за собой запах мороза и молодости.
Женя поставила корзинку на стол, долго смотрела на дверь. Потом сказала тихо, почти шёпотом:
— Красивая. Добрая. И глаз от тебя не отводит.
— Женя...
— Молчи, — перебила она. — Я всё понимаю. Я ничего не говорю. Просто... просто знай: я желаю тебе счастья. Честно.
Она вышла в сени, прикрыв за собой дверь.
И Максим остался один — с корзинкой молока, с запахом Алены и с Жениными словами, которые жгли сердце.
Отъезд Коли и Жени случился накануне Рождества.
Утром ударил такой мороз, что деревья трещали в лесу, а снег скрипел под ногами, как сухая трава. Женя собиралась молча, аккуратно укладывала в узелок нехитрые пожитки, несколько раз принималась подметать пол, хотя в доме было чисто.
Коля сидел на лавке, крутил в руках шапку и смотрел в окно.
Максим с вечера ушёл к Петровичу — помогать по хозяйству, а может, просто не хотел мешать. Он вернулся, когда уже взошло солнце и морозный иней искрился на стёклах.
— Ну что, собрались? — спросил с порога, отряхивая валенки.
— Собрались, — ответил Коля и поднялся. — Ты это... проводишь нас?
— Провожу.
Шли молча. Женя впереди, с узелком в руках, тонкая, стройная, в своём стареньком пальто, которое совсем не грело в такой мороз. Коля рядом, с мешком за плечами. Максим чуть позади, нёс чемоданчик Женин, лёгкий, почти пустой.
У околицы Женя остановилась, обернулась.
Посмотрела на Максима долгим взглядом, в котором было столько всего — и благодарность, и печаль, и что-то такое, о чём нельзя говорить вслух.
— Спасибо тебе, Максим, — сказала тихо. — За всё спасибо.
— Не за что, — ответил он. — Коля друг. Вы семья.
Она кивнула, хотела что-то добавить, но только губы дрогнули. Отвернулась быстро, пошла дальше.
Коля догнал её, обнял за плечи. Потом оглянулся, крикнул:
— Ты приезжай, лейтенант! Весной приезжай! Или когда дом достроишь — сразу к нам!
— Приеду, — пообещал Максим.
Он стоял у околицы, пока они не скрылись за поворотом.
Долго ещё смотрел на пустую дорогу, на следы от саней, на синеющий вдали лес. Потом вздохнул, подхватил чемоданчик, который так и остался у него в руках, и пошёл обратно.
Чемоданчик Женин он поставил в сенях — она забыла в спешке. Поставил и подумал: вернётся когда-нибудь или нет? И ответа не знал.
Дом встретил его тишиной и запахом остывшей печи.
Максим растопил её снова, сварил каши, поел один. За столом было пусто, непривычно. Две кружки на столе, две ложки в миске, а сидит один.
— Ничего, — сказал он вслух. — Привыкну.
Работа закипела с новой силой. Петрович теперь приходил каждый день, и они с Максимом взялись за самое главное — внутреннюю отделку.
Перестилали полы, конопатили стены, мастерили новую мебель. Петрович без ноги управлялся удивительно ловко — сидел на чурбаке и строгал доски, точил ножки для табуреток, вырезал ложки.
— Ты, Максим, — говорил он, — мужик хозяйственный. Всё у тебя ладом идёт. Дом скоро как игрушка будет.
— Рано ещё, — отмахивался Максим. — Вон крыльцо перестелить надо, сарай починить, баню ставить.
— Поставим, — уверенно отвечал Петрович. — Вдвоём всё поставим.
Алена появлялась часто. То молока принесёт, то пирожков, то просто зайдёт посмотреть, как идёт работа. Стояла в дверях, заложив руки за спину, и смотрела.
Сначала на дом, на стены, на новые доски. А потом — на Максима.
Смотрела долго, внимательно, словно изучала. Как он топор держит, как доску прилаживает, как устало вытирает пот со лба. Как молчит, когда работает, и как изредка перекидывается словом с Петровичем. И в глазах её разгорался тёплый, робкий огонёк.
Максим чувствовал этот взгляд. Спиной чувствовал, затылком.
И старался не оборачиваться, потому что не знал, как себя вести. Слишком молодая, слишком чистая, слишком не похожая на всех, кого он встречал раньше.
Однажды она пришла, когда Петрович уже ушёл. Максим один возился во дворе — чинил калитку, которая никак не хотела висеть ровно.
— Помочь? — спросила Алена, подходя.
— Справлюсь, — буркнул он, не оборачиваясь.
— А я всё равно помогу, — она подошла ближе, взялась за другой конец доски. — Держать?
— Держи.
Она держала, а он прикручивал петли. Работали молча. Потом она сказала:
— А вы, Максим, совсем один тут будете? На всю зиму?
— Не один. Петрович рядом.
— Петрович — это папа. А по вечерам? Вечерами вы одни?
— Привыкну.
Она помолчала, потом спросила тихо:
— А можно я буду приходить? Вечерами?
Ну, чтоб не скучно было. Я книжки читать умею вслух. Или рассказывать что-нибудь. Или просто сидеть молча, если не хотите говорить.
Максим выпрямился, посмотрел на неё.
Она стояла рядом, закутанная в большой пуховый платок, из-под которого торчал только кончик носа и огромные зелёные глаза.
Глаза смотрели доверчиво и чуть испуганно — вдруг откажет?
— Холодно вечерами, — сказал он. — Печку топить надо много.
— А я дров принесу, — быстро ответила она. — Я сильная.
Он не выдержал, улыбнулся:
— Вижу, что сильная.
Она улыбнулась в ответ, и вся засветилась.
— Значит, можно?
— Можно, — сказал он.
И с этого вечера она приходила каждый день.
Приносила с собой книжки — потрёпанные томики Пушкина, Лермонтова, даже Есенина. Садилась на лавку у печи, поджимала под себя ноги и читала вслух.
Голос у неё был тихий, певучий, с деревенским говорком, но таким тёплым, что Максим, слушая, забывал о работе, о боли в спине, о тоске, которая иногда накатывала по вечерам.
— Вам нравится? — спрашивала она, останавливаясь.
— Нравится, — отвечал он. — Читай дальше.
Она читала, а он смотрел на огонь в печи, на пляшущие тени на стенах и думал: как же хорошо. Просто хорошо. Как будто так и должно быть.
Иногда она не читала, а рассказывала. О городе, о техникуме, о подругах. О том, как скучала по отцу, как боялась за него на войне. О маме, которая умерла, когда Алёна была совсем маленькой, и о том, как Петрович один её растил.
— Папа у меня герой, — говорила она. — Без ноги остался, а не жалуется. Никогда. Всё для меня делал. В город отправил учиться, чтоб жизнь была лучше.
— А ты вернёшься в город? — спросил как-то Максим.
Она задумалась, потом покачала головой:
— Не знаю. Может, и нет. Здесь хорошо. Здесь папа. И вы...
Она осеклась, покраснела, уткнулась в книжку. А Максим сделал вид, что не заметил.
Однажды вечером она пришла особенно задумчивая. Читать не стала, сидела, смотрела на огонь. Потом спросила:
— Максим, а вы... вы очень любили ту девушку? Которая не дождалась?
Он помолчал, потом ответил:
— Любил. Или думал, что люблю. Теперь уже не поймёшь.
— А меня можно полюбить? — спросила она шёпотом.
Максим замер. Повернулся к ней. Она сидела, вцепившись в книжку, и смотрела на него огромными глазищами, в которых стояли слёзы.
— Алёна...
— Я знаю, — перебила она быстро. — Я знаю, что вы старше.
Что война у вас была. Что вы другое видели. Но я... я смотрю на вас и думаю: вот он, человек, за которым можно — как за стеной.
И мне всё равно, сколько вам лет и что там было. Я просто хочу быть рядом. Если можно. Если вы позволите.
Он подошёл к ней, сел рядом на лавку. Долго молчал, собираясь с мыслями.
— Ты молодая, Алёна, — сказал наконец. — Красивая, добрая, умная. У тебя вся жизнь впереди.
А я... я сломанный. Война меня сломала. Я по ночам кричу, просыпаюсь в поту.
Я не умею жить мирно. Мне всё время кажется, что сейчас начнётся, что надо бежать, стрелять, спасаться. Ты с таким жить не захочешь.
— А вы меня спросили? — она подняла на него глаза. — Может, я захочу? Может, я сильная?
Папа мой тоже сломанный, а я его люблю. И вас полюблю. Уже полюбила.
Она сказала это и замерла, словно сама испугалась своих слов.
Максим смотрел на неё и видел — она не шутит. Она правда верит, правда готова. И от этого становилось одновременно тепло и страшно.
— Не надо, Алёна, — сказал тихо. — Не надо меня любить. Я не тот человек.
— Это мне решать, — ответила она твёрдо. И вдруг улыбнулась сквозь слёзы: — А вы не думайте. Я подожду. Я умею ждать.
Она встала, накинула платок и ушла, оставив его одного у печи.
Максим долго сидел, смотрел на огонь и думал.
Думал о Жене, о Коле, о войне, о той жизни, которая была и которой больше нет. И об Алёне — с её огромными зелёными глазами и чистым сердцем.
"Неужели можно начать сначала?" — спросил он себя.
И не нашёл ответа.
На следующее утро она пришла снова — с пирожками, румяная с мороза, с улыбкой во всё лицо. Как будто ничего не случилось. Как будто не было вчерашнего разговора.
— Доброе утро, Максим! Я пирожков напекла. С капустой и с яйцом. Угощайтесь!
Он взял пирожок, откусил. Вкусно. Очень вкусно.
— Спасибо, — сказал.
Она села напротив, подперев щёку ладонью, и смотрела, как он ест. В глазах её светилось такое счастье, что у Максима защемило сердце.
— Нравится?
— Очень.
— Я буду каждый день печь, — пообещала она. — Вы поправитесь, сильнее станете.
— Я и так сильный, — усмехнулся он.
— А я всё равно буду печь.
С того дня она пекла каждый день. То пирожки, то блины, то шаньги с картошкой.
Приносила и ставила на стол, а сама садилась рядом и смотрела, как он ест. Иногда брала в руки книжку, читала вслух. Иногда просто молчала, грелась у печи.
Петрович поглядывал на них, посмеивался в усы:
— Аленка-то моя, гляжу, к тебе повадилась. Уж не приворожила ли?
— Что ты, Петрович, — смущался Максим. — Девчонка просто добрая.
— Добрая-то добрая, — соглашался Петрович. — Только добрая она ко всем. А к тебе — особенно.
Максим отмалчивался. А что он мог сказать?
Работа шла. Дом преображался на глазах. Новые полы блестели желтизной, стены пахли свежим деревом, печь грела ровно и жарко. Даже новую мебель смастерили — стол, лавки, полки, кровать широкую, на двоих.
— Хороший дом будет, — говорил Петрович. — Бабе любой понравится. Вот женишься — заживёшь.
— Не до женитьбы, — отвечал Максим.
— Это ты зря, — качал головой Петрович. — Жизнь одна. Не в войне же одной дело.
Алёна всё чаще задерживалась до темноты. Иногда помогала по хозяйству — мыла посуду, подметала пол, даже дрова помогала носить. Максим сначала отнекивался, потом привык.
Однажды она пришла с прялкой. Села в уголок и принялась прясть, напевая что-то тихое, старинное. Льняная нить тянулась из её ловких пальцев, и веретено жужжало, как большая пчела.
— Откуда умеешь? — удивился Максим.
— Бабушка научила. В городе не надо, а здесь пригодится. Вот напряду, потом ткать буду. Папе на рубаху, а вам... а вам, может, на полотенце?
— Спасибо, — сказал он.
Она улыбнулась и продолжала прясть. А он смотрел на неё и думал: как же она похожа на ту, другую жизнь. На ту, которую он потерял. И на ту, которая, может быть, ещё возможна.
Вечером, когда она собралась уходить, он вдруг сказал:
— Алёна, постой.
Она обернулась у двери.
— Ты это... спасибо тебе. За всё. За пирожки, за тепло, за... за то, что ты есть.
Она вспыхнула, опустила глаза. Потом подняла их, посмотрела на него — и в этом взгляде было столько света, что у Максима перехватило дыхание.
— Я приду завтра, — сказала тихо. — Можно?
— Можно, — ответил он.
И когда за ней закрылась дверь, долго ещё сидел у печи, смотрел на огонь и улыбался. Сам не замечая, что улыбается.
. Продолжение следует.
Глава 3