Когда я решил купить дом в деревне, многие знакомые крутили пальцем у виска. Глушь, мол, медвежий угол. А я ничего, привык. Лес рядом, тихо, комары только по ночам донимают. Но главное — соседи. С ними, конечно, как повезет. А мне, выходит, повезло.
Есть у меня сосед Кузьмич. Зашёл он ко мне вечерком, я как раз огурцов с грядки нарвал. Сидим, хрустим. Он мне эту историю и рассказал.
Кузьмич тогда молодой был, на Нюре своей только жениться собирался. А история приключилась с соседом его, Прохором.
Мужик ничего, работящий, да с заскоком — выпить любил. Жена у него насчет этого строгая была, в ежовых рукавицах держала: ни-ни, только попробуй. Ну а Прохор где хитростью, где оглядкой, а всегда норовил её обойти. Собрался он как-то в березняк веников на зиму нарезать.
Топор взял, мешок через плечо перекинул и, конечно, маленькую в карман сунул. Для храбрости, значит, чтоб в лесу не страшно было. Да и где еще выпьешь, если дома глаз да глаз?
День жаркий, земляничный. Солнце печет, комары вьются. Прохор пришел на место, присел под березу, приложился разок-другой, глаза и слиплись. Спит мужик, веники не ломаны, дела не деланы.
Просыпается от фырканья. Открыл глаз — мать честная! Рядом, в траве, два медвежонка возятся. Махонькие, лохматые, уши круглые. Землянику лапой срывают, жуют, причмокивают. Один чуть побольше, другой поменьше. Играют, друг на друга накатываются, совсем людей не боятся.
Прохор, с пьяных глаз да с дури, не подумал, что мамка где-то рядом. Одна мысль в башке: «Вот это я добыл! Вот это трофей!»
Стянул с плеча пиджак, подкрался, да как накроет того, что побольше! Второй отскочил, заверещал и в кусты — только его и видели. А этот, в пиджаке, завизжал, заскребся. Прохор его покрепче прижал и бегом через лес к деревне. Бежит, спотыкается, сердце колотится, а за спиной вроде как треск. Обернуться боится.
Дом его с краю стоял. Шмыг в огород, в сарай, где хлам всякий держал да инструмент. Медвежонка туда закинул, дверь на засов покрепче — и к магазину, хвалиться.
Народ у нас на такое падкий. Собрались все, повалили к Прохору во двор. Кузьмич тоже там был. Заглянули в сарай — сидит в углу медвежонок, в кучу тряпья забился, глазенки черные, блестят, как пуговицы. Рявкает, лапами отбивается.
Один сосед, Сашка, дурак дураком, руку сунул погладить — медвежонок как вцепится! До локтя руку распорол, кровь хлещет. Полотенцем перетянули, в больницу отправили. Потом ему сорок уколов делали, от бешенства. Так и прозвали Сашкой Бешеным.
А медвежонок ничего не ел. Ни хлеба с вареньем, ни тыквы, ни молока. Только кричал, по-детски так, надрывно, мамку звал. Весь день народ ходил, как в цирк, а к вечеру разошлись. Прохор спать завалился, довольный. Думал утром в город звонить, зоопарк вызывать.
Ночью Кузьмича разбудил грохот. Собаки заливались, ульи падали. А под утро Прохор вышел — и за голову схватился. Сарай весь в царапинах, дверь погнута, снаружи щепки от косяка летели, подкоп под стену — хорошо, сарай на камнях стоял, не пустила земля. Приходила. Ночью приходила мать.
Думали, теперь-то Прохор одумается, позвонит куда надо. А он, наоборот, обозлился. Да и народ, хоть и побаивался, всё равно тащился поглазеть на диковинку. Кто хлеба принесет, кто яиц, а кто и Прохору в благодарность чекушечку сунет — спасибо, мол, за развлечение. Прохор смекнул: медвежонок ему теперь прибыль приносит. Какой тут зоопарк? Пусть пока поживет.
Медведица не ушла. Неделю она кружила вокруг деревни. По ночам подбиралась к сараю — утром смотришь, всё в свежих царапинах, земля вокруг истоптана. Днем уходила в лес, но недалеко. В огородах все перерыла, ульи разнесла. Мужики с ружьями выходили, стрелять боялись — грех, да и зверь хитрый, на глаза не показывается.
Вечером, на закате, видели её разок. Вышла из лесу на опушку, села, смотрит в сторону деревни. Долго смотрела. А солнце сзади светило, и видно стало: на загривке у неё белый клок, будто снег среди черноты. Так и прозвали её про себя — Белогривая.
И по следам потом признавали: этот след её, Белогривой, потому как на передней лапе палец кривой, приметный.
Прохор матерился, а уперся: не отдам. Люди советовали — отпусти звереныша, пока беды не вышло. А он ни в какую.
Беда пришла к другим.
В соседней деревне молодуха Дуняша с пятилетним сынишкой Егоркой в лес пошли. За земляникой. Место там ягодное, недалеко от того березняка, где Прохор медвежонка спер.
Дуняша посадила Егорку под дерево, наказала сидеть смирно, а сама рядом ходит, ягоду собирает. Увлеклась. Вдруг слышит — сын кричит: «Мам, глянь, мишка!»
Обмерла Дуняша. Глянула — а из кустов медвежонок вылезает. Худой, взъерошенный, шерсть клоками. Видать, двойня у той медведицы была. Одного Прохор уволок, а этот при матери остался.
Успела Дуняша крикнуть сыну: «Лезь на березу, Егорка, лезь!» Медвежонок, увидав людей, от страха на соседнюю березу метнулся. Егорка — на свою полез. Застыл на ветке, ствол обхватил, дышать боится.
А Дуняша бежать не успела. Из кустов вылетела туша. Медведица ударила её в спину, сбила с ног, повалила. Дуняша успела заметить: на загривке у зверя белый клок, будто снег среди черной шерсти. Та самая, Белогривая, что ночами под сараем выла.
Дуняша закричала, но крик захлебнулся. Медведица не стала рвать. Схватила зубами за одежду и поволокла в овражек. Там, рыча и кося глазом на мальчишку, стала заваливать её мхом, ветками, листвой. Живьём закапывать.
Егорка видел всё. Видел, как замолкла мать, как медведица кружит рядом, ягоды ест, не уходит. Сидел мальчонка на березе, ствол обнимал, и плакал беззвучно. А на соседней березе медвежонок сидел, тоже затих, только сопел и на мать поглядывал.
Так прошло с полчаса, а может, и больше. Медведица, убедившись, что добыча не шевелится, подошла к березе, где её детёныш сидел. Тот спустился, подбежал к ней, тыкался мордой в бок. Медведица лизнула его, постояла, посмотрела в сторону Егорки и повела своё чадо вглубь леса.
И тут Егорка, пятилетний пацан, слез. Ноги не держали, зубы стучали, а он побежал. Бежал до деревни, падал, вставал и снова бежал, орал так, что у самого сердце заходилось.
В деревню он влетел синий, упал на крыльце, только и выдохнул: «Маму медведь закопал».
Мужики схватили ружья, вилы, кто-то за егерем побежал. Толпой кинулись в лес. Дуняшу нашли, откопали. Живую. Бледную, без сознания, со сломанной спиной, но живую. Она все это время под ветками лежала, боялась дышать.
Дуняшу в больницу увезли, месяц лежала, но на ноги встала.
А Прохора тем же днём мужики прижали. Подзатыльников надавали, матюгами обложили. И сам он, трясущийся, понес медвежонка в лес. Под присмотром отнес и оставил, бегом назад. Говорят, медведица нашла его быстро. И в деревню приходить перестала.
Долго еще деревенские бабы боялись в одиночку ходить, все оглядывались да Егорку вспоминали. Герой, малец. Мать спас.
Докурил Кузьмич папиросу, притушил о край лавки.
— Вот так, — говорит. — Мамки, они за дите свое кого хошь закопают. И звериные, и человечьи. Любовь эта, она разбирать не будет, где свой, где чужой. Ей главное, чтоб детеныш жив остался.
А Прохор тот потом лет пять в лес не ходил. Боялся. И правильно. Потому что лес, он помнит. И прощает не сразу.
Вот такая деревенская история. Друзья, поддержите канал, если случай про Белогривую вам понравился. Лайк, подписка, комментарий — мне приятно, и Кузьмичу повод ещё чего-нибудь вспомнить. А кто пропустил рассказ про охотника и медведя-шатуна — вот ссылочка. Там такое было... Сами узнаете 🔽