Иногда искупление происходит через случайное стечение обстоятельств. Я жила в неведении больше двадцати лет. Все, что казалось несбыточной мечтой-оказалось страшной реальностью. Реальностью, в которой тебе врал самый близкий человек.
Моя мать, самый родной и самый дорогой для меня человек, человек, который подарил мне жизнь, в миг ее у меня и забрал. По ее мнению, жить с мыслью о том, что моя дочь мертва - гораздо легче, нежели знать что твой ребенок скитается по детским домам, а после живет с чужими людьми. Она забрала ее у меня. Вырвала из жизни.
Точно так же, как и мать Вадима забрала его у меня.
Сложно осознавать, а еще сложнее принять тот факт, что двадцать лет моей жизни были просто ложью. Ложью, в которой каждый, спасая своих детей, на самом деле думал только о себе.
Дя моей мамы престиж и статус были важнее собственного ребенка, не говоря уже о внучке.
Для матери Вадима было важно сохранить свое спокойствие и избавиться от назойливой и неуравновешенной девчонки в виде меня. Она прекрасно знала, что потеря ребенка станет для меня ударом. Поэтому, избегая всех последствий, она соврала всем, что Вадим умер.
Столько лет ... напрасно потраченные годы. Столько боли, кошмаров, столько всего я пережила. Ради чего? Ради того, чтобы все были счастливы. Но обо мне не думал никто. Я была брошена на произвол судьбы и барахталась в океане лжи и людских пороков.
-Екатерина Валерьевна, операция прошла успешно. Пациентке необходимо время. Как только она придет в себя, мы вас оповестим. Пока можете поехать домой и отдохнуть.
Я подняла глаза и увидела мужчину средних лет в белом халате. Он стоял прямо передо мной. Это был лечащий врач моей дочери.
-Нет. Я останусь тут. Это лучшее, что я могу сейчас сделать.
-Кому от этого станет легче? -возмущенно произнес доктор. - Вот вам говоришь - вы не слушаете, а потом мы вас будем откачивать? Вы что -нибудь ели сегодня?
-Я не помню.
-Екатерина Валерьевна...
-Пожалуйста, можете меня оставить? Я так устала, честно.
-Еще бы. - недовольно сказал доктор и направился прямо по коридору.
В городской больнице стояла мертвая тишина. Было около трех часов ночи. Я не знаю сколько времени я находилась тут. Приемные родители Ани давно уехали, я была тут совершенно одна.
-Катя! - услышала я голос позади себя. Это голос мне был до боли знаком. Честно признаться, я никогда и не мечтала услышать его снова.
— Вадим…
Имя сорвалось с губ почти шёпотом. Я боялась моргнуть — вдруг он снова исчезнет, как мираж.
Он стоял напротив меня, тяжело дыша, будто бы пробежал марафон. Пальцы сжаты в кулаки, в глазах — то, чего я никогда раньше не видела. Не злость. Не обида.
Боль.
— Катя… — он сделал шаг ко мне. — Я всё знаю.
У меня внутри что-то оборвалось.
— Что именно ты знаешь? — спросила я тихо. Слишком тихо для женщины, у которой только что перевернули всю жизнь наизнанку.
Он провёл рукой по волосам, словно пытался собрать мысли.
— Моя мать… — он запнулся. — Она рассказала всё. Про Аню. Про то, что она жива. Про тебя. Я вылетел первым же рейсом.
Коридор будто сузился. Стало тяжело дышать
— Почему? — только и смогла выдавить я. - Почему ты меня не нашел раньше?
—Когда мне сказали, что я на всю жизнь останусь инвалидом, я не хотел ломать твою жизнь. Мама уговорила меня отпустить.
-Отпустить?
-Да. Отпустить тебя и дать возможность прожить свою жизнь.
Сердце гулко стучало в висках.
— Это... это нечестно, Вадим.
Он сжал челюсти.
—Теперь я это понимаю.
Я горько усмехнулась.
— Понимаешь... а я двадцать лет считала тебя мертвым и каждый день разговаривала с тобой и с дочкой. Ты считаешь это нормальным?
-Нет, Кать.
Он сделал шаг ко мне ближе. Теперь между нами оставалось меньше метра. Двадцать лет — и меньше метра.
— Я не забыл тебя, Катя.
Молчание.
— Когда мама сказала, что у меня есть дочь... — его голос дрогнул впервые. — Я не думал. Я просто купил билет. Первый рейс. Через два часа я уже был в самолёте.
Я смотрела на него и не могла понять — плакать мне или смеяться.
— Двадцать лет, Вадим. Двадцать лет ты жил. Я жила. Наша дочь жила без нас. Ты понимаешь это?
— Понимаю, — хрипло ответил он. — И именно поэтому я здесь.
Он подошёл вплотную. Я почувствовала запах холодного ночного воздуха на его одежде, запах аэропорта, дороги, чужих городов.
— Катя… я виноват. Если ты хочешь — ненавидь меня. Но я не уйду. Ни от тебя. Ни от неё.
Я смотрела в его глаза и видела там страх. Настоящий. Мужской. Не за себя — за ребёнка.
— Она в реанимации, — прошептала я. — Врачи говорят, всё прошло успешно. Но я боюсь. Я уже один раз «похоронила» её.
Губы задрожали.
Он осторожно коснулся моей руки. Я вздрогнула — от воспоминаний, от боли, от того, как знакомо мне это прикосновение.
— Больше никто у тебя её не заберёт. — сказал он тихо. — Я клянусь.
— Клятвами меня уже кормили. — ответила я.
В этот момент дверь операционного блока тихо открылась. Врач вышел, усталый, но спокойный.
— Екатерина Валерьевна, пациентка пришла в сознание.
Я резко вдохнула.
— Можно?
— На несколько минут.
Я сделала шаг вперёд, но остановилась.
— Что такое? — спросил Вадим.
Я долго смотрела на него.
— Это наша дочь...— сказала я наконец. — И когда - нибудь она спросит, где ты был двадцать лет… отвечать будешь сам.
Он кивнул.
Мы пошли по коридору вместе. Каждый шаг отдавался эхом — будто это не больница, а зал суда.
Перед дверью в палату я остановилась. Рука дрожала на ручке.
— Я не знаю, как она отреагирует — прошептала я.
—Я подожду тебя здесь. — ответил он. — Сколько потребуется.
Я открыла дверь.
На белой подушке лежала девушка. Бледная. Слабая. Но живая.
Наше искупление.
И наш приговор.
В палате пахло лекарствами и чем-то металлическим — стерильностью, страхом, жизнью на грани.
Я подошла ближе.
Каждый шаг давался тяжело, будто пол под ногами стал вязким. Сердце стучало так громко, что я боялась — услышит. Аппарат рядом с кроватью мерно пищал, отсчитывая секунды её возвращения к жизни.
Аня выглядела слабой и беззащитной. Тонкие руки поверх одеяла, капельница, проводки, повязка на плече. Но она дышала. Грудь медленно поднималась и опускалась.
Я осторожно опустилась на край кровати. Матрас едва заметно прогнулся. Я боялась прикоснуться к ней.
— Аня… — прошептала я.
Она медленно открыла глаза и посмотрела на меня.
В этом взгляде не было ни нежности, ни радости. Только усталость и настороженность человека, который привык рассчитывать только на себя.
Губы чуть шевельнулись.
— А… это ты… — хрипло прошептала она.
Сердце сжалось.
— Что нужно?
Я сглотнула ком в горле.
— Ничего не нужно, — сказала я мягко. — Я просто… рада, что ты пришла в себя.
Она смотрела на меня долго. Слишком долго для нескольких секунд.
— Операция…мне не могли найти донора...Это твоя кровь теперь течет по моим венам?
— Да...
Аня прикрыла глаза на мгновение, будто переваривала услышанное. Потом снова посмотрела на меня.
И вдруг в её взгляде мелькнуло что-то иное. Не холод. Не отстранённость.
Осознание.
— Значит… — она медленно выдохнула. — Выходит, ты мне подарила вторую жизнь.
Я замерла.
— Выходит так.
Она слабо усмехнулась. Очень по-взрослому.
— Ну спасибо, мамочка.
Я вздрогнула.
— Это было неожиданно...
В палате повисла тишина. Только аппарат продолжал отмерять время.
Она внимательно смотрела на меня, будто изучала. И вдруг спросила:
— Ты правда не знала?
Этот вопрос я ждала. И боялась.
— Нет, Аня. Мне сказали, что ты умерла. Я двадцать лет жила с этим.
Её лицо дрогнуло. В глазах промелькнула боль — своя, не моя.
— Мне говорили, что ты отказалась от меня. Я всю жизнь винила себя, что я какая -то не такая, раз родная мать мен бросила.
Слова ударили сильнее, чем любое обвинение.
Я опустила голову. Слёзы тихо капнули на простыню.
— Я бы умерла, но не отказалась, — прошептала я. — Мне не дали выбора.
Долгая пауза.
Я осторожно протянула руку и коснулась её пальцев. Холодных, тонких.
Она не отдёрнула.
Это было больше, чем прощение. Это было разрешение.
— Ты пришла одна? Где мои родители — вдруг спросила она.
-Лариса и Петр уехали. Они пробыли здесь очень долго. Как только доктор им позвонит - они вернуться.
-Мне бы стоило извиниться перед ними. Я столько гадостей им наговорила... и тебе...
— Тебе сейчас не нужно ни перед кем извиняться, — тихо сказала я. — Ты имеешь право злиться. Ты имеешь право ненавидеть. Ты имеешь право не понимать.
Аня смотрела в потолок, будто искала там ответы.
— Я всю жизнь чувствовала, что что-то не так, — прошептала она. — Мама всегда смотрела на меня так… будто боялась потерять. А папа— наоборот, слишком старался быть идеальным.
— Тебе повезло с семьей.
Она перевела взгляд на меня.
— Если бы раньше узнала, что я жива, ты бы искала меня?
Вопрос прозвучал спокойно. Но в нём было всё.
Я закрыла глаза на секунду.
—Конечно! Все эти годы, я не жила, я существовала. Я ходила в церковь. Разговаривала с тобой. Я жила с фотографией пустой кроватки.
Губы Ани дрогнули.
— Значит… мы обе жили не свою жизнь...
— Да, — выдохнула я.
Она долго молчала. Потом вдруг спросила:
— Жаль, что я никогда не увижу отца...
-Я должна тебе кое - что еще сказать, но не сейчас. Пока еще слишком рано. Как только ты поправишься, мы поговорим. Это очень важно.
Аня усмехнулась. Горько. Совсем не по-девичьи.
—Мне уже страшно. Чего я еще не знаю?
Я не ответила. Потому что знала - сейчас не время.
— У меня в голове каша. Я не знаю, кто я теперь. Чья я дочь и как мне жить дальше...
Я наклонилась ближе.
— Ты - все та же Аня. Просто у тебя появилось много новой родни.
Её глаза наполнились слезами.
— Мне страшно, — призналась она. — Если я поверю тебе… а потом снова окажется, что это ложь? Я не переживу, честно...
Я сжала её пальцы крепче.
— Я тоже не переживу, — сказала я. — Поэтому больше лжи не будет. Даже если правда будет горькой.
Она смотрела на меня долго. Потом тихо сказала:
— Я не знаю, смогу ли назвать тебя мамой.
Слова ударили больно, но я сдержалась.
— Я подожду.
— А если я не смогу простить?
— Я всё равно буду рядом.
Она отвернулась к окну. За стеклом была темная ночь.
— Знаешь… когда мне сказали, что донор нашёлся, я подумала — ирония. Родная мать отказалась, а какая-то чужая женщина спасает. А теперь выходит… это ты.
Я не выдержала. Слёзы потекли рекой.
— Прости меня, — прошептала я. — За всё, что ты пережила без меня.
— Это не ты, — устало ответила она. — Это взрослые, которые решили играть в Бога.
Мы замолчали.
— Я хочу попробовать, — вдруг сказала она.
— Что?
— Попробовать узнать тебя. Без ожиданий. Без иллюзий. Просто… попробовать.
У меня перехватило дыхание.
— Я согласна.
В этот момент дверь тихо открылась. В палату вошёл доктор.
— Так, дамы, — негромко сказал он. — Пациентке нужен отдых. Разговоры — завтра. Давление скачет.
Я кивнула, осторожно наклонилась и поцеловала Аню в лоб. Она не отстранилась.
— Отдыхай, — прошептала я.
— Не исчезай, — едва слышно ответила она.
— Не исчезну.
Я медленно встала, поправила одеяло и вышла в коридор.
Дверь за мной закрылась.
И я столкнулась взглядом с Вадимом.
Он стоял у стены, будто не находил себе места. Руки дрожали. Он нервно теребил край куртки, как мальчишка перед экзаменом.
— Ну? — выдохнул он.
В его глазах была паника. И надежда.
— С ней все в порядке. - ответила я.
Он закрыл глаза. Лицо исказилось — будто боль наконец позволила себе выйти наружу.
— Я не сказала ей про тебя. Это слишком.
— Я понимаю.
Я смотрела на него долго.
— Она не готова. Пока что.
Он медленно опустился на стул, закрыв лицо руками.
— Господи… — прошептал он. — Двадцать лет… Кать, я не знаю, как с этим жить.
Я устало прислонилась к стене напротив него.
— Мы не знаем, — ответила я. — Но теперь у нас хотя бы появилась надежда. И смысл.
Он посмотрел мне прямо в глаза, отчего по всему телу прошла дрожь.
— Я боюсь, Кать, боюсь.
— И правильно делаешь. — сказала я. — Потому что это ответственность. Большая ответственность.
Он кивнул.
Мы стояли друг напротив друга в пустом ночном коридоре. Два человека, которые потеряли двадцать лет жизни — и получили авансом шанс от судьбы.
Не на возвращение прошлого.
На тяжёлое, медленное искупление.
Продолжение следует.
Начло тут:
Новый канал в ТГ ( без цензуры, там все)