Крепко скроенный мужик в расстёгнутой куртке-аляске ввалился в ЗАГС. Регистраторша хотела было одернуть наглеца, выгнать из кабинета, как вслед за ним с двумя кульками на руках вошла маленькая женщина местной национальности.
– Ох! Какие красивые женщины у нас работают в органах ЗАГС! – он остановился, как будто остолбенел от красоты регистраторши, уставился на нее блестящими черными глазами, – Это ж надо! Думал, тут бабка какая, а тут...
Регистраторша заправила волосы за уши, немного покраснела, засмущалась. Но потом взглянула на девушку и нахмурилась:
– Вы по какому вопросу?
– Мы-то, – он как будто и забыл – по какому он вопросу здесь, посмотрел на девушку, подошёл к столу, начал выкладывать конфеты, шампанское, – Это Вам! Знал бы, что тут такая красота, цветы б прикупил. Звать Вас как?
Регистраторша уже косилась на спутницу, но та стояла тихо, опустив глаза, смотрела на детей ...
***
Судьба занесла Георгия сюда – на Камчатку, в небольшой, самобытный поселок расположенный на побережье Охотского моря. Сам приехал, никто его сюда не гнал. Решил, что поработает лет пять, а потом вернётся на свой родной Урал, купит дом.
Квартиру Жора оставил жене и сыну. Сейчас казалось, что не жили, а мучились вместе одиннадцать лет. Последние лет пять уж и браком-то их совместное проживание назвать было трудно. Он – весельчак и острослов, и она – нагоняющая тоску мрачная и депрессивная. Оба устали друг от друга.
Он гулял напропалую, а она догадывалась и вместо того, чтобы гнать – вцеплялась, вымаливала, заклинала его измениться и рыдала театрально и нудно. Уже и сын перестал ее жалеть, понял – показное.
Обстановка дома такая – хоть не возвращайся, а если вернулся – хоть вешайся. Вот Жора и не возвращался. А однажды не вернулся вообще и подал на развод. Сына из школы встретил, поговорили. Жаль было с сыном расставаться. Маленький, не все ещё понять может. А вскоре был он уже тут – на полуострове. Уж год, как тут.
Скучал ли по цивилизации? Скучал, конечно. Оттого и мотался частенько в ближайший большой поселок с вертолетной площадкой и аэростанцией в виде избы. Мотался, чтоб сесть там в вертолет, слетать в Хайрюзово, сходить в нормальный магазин, погулять, посетить пивную, поболтать там "за жизнь", а, если повезёт, так и подцепить подружку.
Подружки встречались разные. Но видимо, женщин "теплых", таких, к кому привяжется душа, не встречалось. В основном, женщины встречались затратные, и финансово, и морально.
Обычно ездил он не один, желание вот так провести выходной имелось тут у многих. Всегда находился компаньон, но в тот вьюжный вечер пришлось возвращаться одному: молодому Наумову Ваське повезло больше – нашел подружку, и в последний момент решил остаться у нее ночевать. Мешать им не хотелось, вот Жора и отправился в обратный путь один.
Уже вечерело. Вертолет приземлился в пургу. Жора не боялся пурги – частой гостьи. Идти ему недалеко – километра три, шел размашисто, быстро. Для него отмотать эти километры – ерундовая зарядка.
Совсем недалеко отъехал он от поселка, таща за собой поклажу с санями, как вдруг сквозь тонкое завывание ветра услышал лай собак. Остановился, прислушался, присмотрелся. Но снежная пыль закрывала землю.
Он направился было дальше – мало ли тут местных. Но остановился опять. Собаки не просто лаяли. Здесь часто встречали они собак, дружили с местными, ездили и на собачьих упряжках. Он уже мог отличить лай собак в упряжке: нетерпеливый, скулящий, выражающий готовность бежать, и лай, выражающий эмоции в пути. А здесь собаки скулили по-другому. Как будто метались, маялись.
Георгий немного постоял, но все же повернул на этот лай. Вскоре в бело-серой вихрящейся дымке он заметил нарты, а рядом – черные пятна беспокоящихся собак.
На нартах кто-то сидел неподвижно. В такую погоду сидеть вот так опасно, и местные это знают. Георгий быстро заспешил туда.
На нартах полулежала совсем юная аборигенка. Почти ребенок. Приоткрыла и опять закрыла глаза. Георгий воткнул лыжные палки перед нартами, затряс девчонку за плечи.
– Эээ! Не спать! Замёрзнешь! Застряла что ли? А чего не толкаешь? А?
Она пошевелилась, отогнула оленьи шкуры. И вдруг он увидел, что под ними – два свёртка в маленьких кукулях. Дети? Ого... В тундре, в такую пургу!
Он сложил свою поклажу в нарты и начал пытаться сдвинуть их. Но ничего не получалось. Что-то мешало. Тогда он прямо руками попробовал откапывать их. Поковырявшись, понял, – ветка кедрача воткнулась снизу и не давала сдвинуться.
– Слезай! Слезай, говорю! Расселась она. Замёрзнуть хочешь?
И девушка начала понимать, сползла с нарт. Он потянул их назад, освободил из плена, спина его стала мокрой, а это на морозе – не очень хорошо, одежда леденеет изнутри.
– Все. Стой, – он достал из своей поклажи бутылку красного домашнего армянского вина, которое брал у знакомого армяна в Хайрюзово, протянул девушке, – Пей.
Та мотала головой, но он прикрикнул, и она глотнула спокойно, посмотрела на него и сделала ещё глоток, подчиняясь его жесту.
– Так-то лучше. Садись.
Он глотнул и сам, убрал бутылку, уцепился за нарты сзади. Отдохнувшие собаки погнали бок о бок, с высунутыми языками-лопатами, время от времени поглядывая назад. Но они совсем не слушали его, гнали не туда. Георгий не знал, как их остановить, орал что есть мочи, но было бесполезно.
Она быстро поняла, чего он хочет, взялась за постромки:
– Тах-тах-тах, – быстро перенаправила собак, оглядывалась на него и управляла.
Он упал, собаки остановились, ждали его. На спусках он садился на нарты, а на подъемах и холмах, скользил на полозьях, помогая собакам. Дошли до поселка они быстро.
Жора быстро привязал собак у сарая. Гостья его стояла, держа кульки с детьми на руках – ждала его. Из избы вышел, одеваясь на ходу Михаил – сосед, с которым вместе жили они тут. Жили они втроём, но Иван Степаныч сейчас в отпуске – уехал к семье.
– Ого! Да ты быстрый, я смотрю. Когда настрогать-то успел? – Миша тоже любил пошутить, – Заходите, мамаша.
Жора заходил в дом следом.
– Ага, принимай пополнение. Чуть не замёрзла с детьми. В печку подбрось ... И чайник...чайник поставь.
– О! Раскомандовался. А то без тебя не соображу, – подошел к девушке, протянул руки, – Доверяешь?
Девушка протянула один кулек, Михаил отнес его на полати к печке, потом – второй. Она стянула с себя обувку, кукуль, шапку. Длинная черная коса с какими-то плетеными безделушками упала на спину. Шагнула к детям, отвернулась. Дети завякали, запищали.
Мужики поняли – кормит грудью.
– Ну, ты даёшь, брат, – шептал Мишка.
– Так ведь... И сам не ожидал, иду, слышу – собаки, вроде. Понимаешь, если б уехал, замёрзла бы. Дитя совсем.
– Ага. Они тут ранние. Откуда она, спросил?
– Когда? Не до того было. Отогреется, расскажет. Вот сейчас покормит, да и спросим. Мне показалось, понимает она по-русски. Но, может, и не говорит. Кто знает...
Но когда они заглянули за печь – девушка спала. А рядом с ней освобождённые из меховых мешочков дети. Жора укутал ее и детей колючим шерстяным тёмно-синим одеялом. Присмотрелся. Красивая ведь.
Детей она чуть раскутала. Они совсем малюсенькие. Один вытащил ручку – кулачок до того мал, что Жора не удержался, потрогал. Он и не видел таких маленьких ручек.
Они покрепче затопили печь. Потом разобрали поклажу, выпили красного, поговорили и тоже улеглись спать.
Утро вечера мудренее.
***
А наутро встали уж к растопленной печи и горячему чайнику. На столе – вяленая рыба и бруски нерпичьего жира. Вероятно, разобрала она свои нарты.
– Тебя звать-то как?
– Эйге, – потупилась.
– Откуда ты ехала, Эйге?
Молчит ...
– А куда? В какой поселок-то?
– Мне в Ильичи надо. Там интернат.
– Интернат? А зачем тебе туда?
Молчит ... перебирает украшения на сером своем шерстяном длинном балахоне.
– Ладно, Эйге. Ты тут хозяйничай. Вон вода есть. Детей купай, коли надо. В холодильнике котлеты есть. А нам – на работу. Вернёмся, будем разбираться, что это за Ильичи такие. Узнаем, как тебя туда доставить.
Говорили они с ней, как с маленькой. Впрочем, она, и правда, обоим им казалась ребенком.
Жора узнал – Ильичи эти далековато. Глупая –собралась на собаках туда. Нет, туда только вертолетом можно. Вот только погода разбушевалась.
– Эйге, переждать надо. Не летают вертолеты в твои Ильичи, – сказал ей вечером Георгий.
Она сидела в своем углу, притихшая. Молчала.
– Иди сюда, красавица, я лапшу сварил. Чё там киснуть-то? Мишка сегодня в ночной. Вдвоем мы.
Покорно вышла, покорно ела лапшу, благодарила и очень стеснялась.
– Ты боишься меня что ли, Эйге? Я ведь не обижу. Я только с виду шумный, а так-то добрый. Сейчас поедим, да и спать лягу. А ты уж сама смотри: хочешь спи, хочешь с детьми возись. Маленькие такие. Молоко -то есть?
– Есть, – кивнула.
– А лет тебе сколько, Эйге?
– Восемнадцать.
– Да? А мы с Михаилом думали лет пятнадцать тебе. Ты замужем?
– Да... Второй муж у меня.
– Что? Уже второй? Ну, ты даёшь, девка!
Ему показалось, что она немного улыбнулась.
– Это брат ..., – нахмурилась.
– Чего? Какой брат?
– Его брат. Мужа. Муж умер, замёрз на пастбище, а меня – брату отдали.
– Ааа... Слышал я, вроде, эти ваши давние законы. И чего? Это до сих пор действует? Я думал, это уж давно в прошлом у вас.
– Не-ет, не в прошлом, – она поджала губы, отвернулась, как будто сдерживала слезы.
И Жора вдруг догадался.
– Постой. Так ты – того что ли? От брата этого сиганула? Убежала, в смысле? А? Эйге, убежала?
Она кивнула, опустила голову.
– Ого! Смелая ты... Молодец.
– Нет, я не смелая. Наоборот. Я боялась очень. Мне калым нечем отдать.
– Какой калым?
– Олени. Меня искать будут и вернут Ятгиту – мужу.
– О Господи! Я вообще запутался. Слушай, ты ж вон ... Ты, вроде, не безграмотная какая-то. Вон как хорошо по-русски говоришь. Ты читать умеешь?
Она подняла на него глаза, в них мелькнула искра радости.
– Да. Мой папа был председателем совхоза оленеводческого. Я в интернате училась, в Ильичевском. Ичечь – мамы нет, папа эсх тоже умер. Наши остались – стадо маленькое. Вот меня и отдали за стадо – калым. Кымыл добрый был, первый муж, а Ятгит ..., – она отвернулась, слезы навернулись на глаза.
Он видел задрожали ее тонкие пальцы.
– Ятгит – это его брат?
Она кивнула.
– Обижал, значит? – вздохнул Жора.
Запищал ребенок, Эйге пошла к детям.
Теперь картина прояснилась. Понятно, почему одна вьюжным вечером оказалась она в тундре с детьми – она бежала со стойбища. Наверняка, не зная дороги. Просто бежала от мужа. Того, жить с которым не могла.
А куда ей бежать, если отца и матери нет? К родне нельзя – родня не примет, потому что надо вернуть калым. А калым – это олени, а олени тут – это жизнь. Им легче будет вернуть ее, чем отдавать оленей.
Нет, люди здесь добрые, но, как говорится, и на старуху бывает проруха... Поэтому и бежала она в интернат – туда, где выросла, где прошло ее детство.
Об этом странном брачном обычае Георгий слышал и раньше. Шутили мужики порой. Федора Сергеева, бригадира их, поддразнивали – он тоже помогал семье умершего брата, тянул на себе и свою, и его детей.
– А бываешь-то по очереди у обеих? Али как? Долги супружеские они тебе обе возвращают? – смеялись мужики, а он отмахивался. Тут к таким шуточкам привыкли.
А Михаил и Жора даже рады были, что вынужденно гостит у них Эйге. Девушкой оказалась она хозяйственной. Наварит, наготовит... Да и в доме порядок навела, перестирала им все вещи в корыте. Натянули веревок у печки – сушили. Эйге улыбаться начала и даже на шутки их отвечать.
Уже оба качали девчушек. Девочки-близнецы, похожие и совсем маленькие, как червячки, лежали на полатях возле печки. Смотреть на них было приятно и хотелось – бесконечно долго.
Оказалась Эйге девушкой начитанной – они и рот открыли, когда она любимых писателей им назвала: Тургенев, Чехов, Толстой ... В интернате у них библиотека была большая, читать любила она очень.
А на улице – вьюжило. Ветер сбивал с ног, будто хотел вытряхнуть душу из тела. Взбесившийся холодный ветер носился по открытой со всех сторон тундре, неся с собой жёсткие крупинки снега и поднимая к тёмному небу то там то тут ревущие вихревые столбы.
Вертолеты не летали.
***
Случайно вышло. Влетел в дом: вернулся утром, взять чего-то забыл, шагнул за печку, а она там спиной к нему над корытом стоит – по пояс раздетая обмывается.
– Ой, прости, Эйге. Ушел! Все-все, ушел, – хлопнул дверью и застыл оцепенело.
Что это: вся спина девушки – в красных бороздах, какие бывают от кнута.
Боже ты мой! Так ее били! И не просто били сгоряча, как бывает порой, а наказывали. И не раз: рубцы на узкой девичьей спине с торчащими лопатками стояли перед глазами: уже побелевшие, зарубцевавшиеся, розовые и бордовые-свежие.
Неудобно как. Конечно, поймет она, что видел он ее пострадавшую спину. Замкнется?
Георгий зашагал на вахту. Ладно, разберутся потом. В конце концов, кто она ему? Никто, в общем-то. Скоро уедет. Вернее, улетит. Да и он – отработает свое тут, да и ....
А они так и будут жить по диким законам.
Он пытался гнать от себя увиденное, но весь день возвращался мыслями домой. Бедная девчонка! Совсем одна, а уже – двое детей. И кому она нужна в этом интернате?
Говорить о рубцах не стал. Молчала и она. Ладно, захочет – сама расскажет.
А на следующее утро вызвали его к начальству в диспетчерскую. У распределительного щитка сидели вахтенные. За столом поодаль – Петрович, начальник смены, а с ним – пожилой милиционер и двое местных оленеводов.
Один из них – почти старик с выступающими скулами и узкими едва заметными глазами, другой – молодой, со шрамом через всю щеку.
– Вот, Георгий, – поморщился начальник, – Это к тебе.
– Здравствуйте, – милиционер поздоровался строго, – Жалуются тут на Вас.
– На меня? – улыбнулся Георгий миролюбиво, – И что ж натворил я такого пакостного?
– Говорят, обижаете местных. Законы их нарушаете. Нехорошо это. Вот жену и детей товарища у себя держите, – милиционер настроен был решительно, говорил жёстко, серьезно.
Вообще, давно уж было предписано: с местными жить мирно, законы и традиции их уважать.
– Так может не держу? Может сама она ко мне пришла? – Георгий шутил и шутил зря.
На ноги подскочил старик, непримиримо прокричал что-то на своем языке так, что Георгий немного опешил.
– Так, Апухтин, а ну успокойся! – рявкнул начальник, неприятности ему были тоже не нужны, – Ты тут без году неделя, а они веками жили. И нарушать законы нам не позволено. У тебя женщина?
– У меня, – честно признался Жора.
– Выдать сегодня же.
– И нарты с собаками, – добавил милиционер.
– Нарты – пожалуйста. Собак... Девушку не отдам, – Георгий и сам от себя не ожидал такого.
– Это как это – не отдашь!? – привставал, опершись руками о стол, Петрович.
Георгий молчал. Ругаться с начальством он не хотел. Но вечная улыбка ушла с его лица, и сейчас он был тверд. Драться придется – будет драться, но Эйге с девочками не отдаст.
– Вы хотите, чтоб женщину в Вас забирали силой? – спокойно и как-то устало спросил милиционер.
– И силой не отдам, – так же спокойно, но очень уверенно ответил Георгий, – Я ее в тундре нашел. Замерзала. Чего ж они ее не уберегли?
– Надо вернуть, – стоял на своем милиционер.
– Ты, Георгий, шуточки свои брось! – шипел начальник, – Баб ему мало! Сейчас же отпускаю тебя – идешь к себе вместе с товарищами, и закрываешь данный вопрос раз и навсегда!
– Нет.
Петровича разрывало, но сильно кричать он не мог – рядом посторонние.
– А можно я с ним наедине поговорю? Он вернёт ее,– спросил Петрович милиционера.
– Давайте, сначала я, – вздохнул тот, – Выйдем, – махнул Георгию.
Они вышли, милиционер спокойно закурил, как будто такие дела решал он ежедневно. А руки Георгия подрагивали – нервничал. Понимал – рискует местом работы. Уволят теперь наверняка, а он это место искал долго.
– Рассказывай, – как-то попросту начал милиционер.
– У нее вся спина в рубцах. Девчонка совсем. И это... Не подумай. Случайно я увидел, мылась, а я и зашёл. Не было у нас ничего. С вертолетной возвращался, вот ее с упряжкой и встретил. А это муж что ли?
– Муж и отец.
– Второй муж-то. Брат мужа, передали ее, понимаешь? – вспомнил, махнул руками, – Стоп! А отца у нее нет. Она говорила, что умер отец. Вы документы проверяли?
– Да у них не поймешь. Проверял, конечно. Но у них и дядька отцом считается. Род за нее отвечает. Другие тут законы, нам не понять, – хмурился милиционер, но говорил спокойно.
– Она в интернат шла. Училась там. Вот в интернат я ее и провожу. А собак с нартами сейчас приведу.
– Вот что я тебе скажу. Я ж документы посмотрел. Паспорта им всем теперь дают. Но ... Официально он ей не муж. Понимаешь? Они ж в поселке брак регистрируют, затягивают, собирались летом. Пофиг им эта печать. Хочешь, чтоб ее не трогали, женись. Ну, если спасти хочешь. Ой, но только там же дети... , – расстроился, вспомнив, покачал головой участковый, – Детей точно на себя писать не надо, алименты, не отмажешься потом ... Не знаю я...
– А если женюсь и детей на себя запишу?
– Дурак?
– Ну, может и дурак.
– Не вздумай. А вот жениться можешь. Тогда мы и руками разведем, скажем: "Простите, все по закону!" Только сделать надо это сегодня-завтра. И если девчонка сама хочет. Смотри у меня!
И через минуту Жорка уже бежал к Ваське-бульдозеристу. В такую пургу до поселка только на бульдозере и проедешь. Да и Петрович добро дал – милиционер уговорил его.
– Вась, сначала в магазин заскочу быстро, потом – в больницу завернем, а потом в ЗАГС.
Что и как объяснял милиционер оленеводам, Георгий уже не видел.
– Эйге, одевайся. И детей... Детей тоже собирай. Сейчас жениться поедем.
Она замерла на секунду, а потом без разговоров быстро начала собираться – видно по его глазам всё поняла.
Догадливая она.
***