– Ты хоть понимаешь, что это мамин дом? Что мы здесь каждую травинку знаем?
– А я понимаю, что мне эти стены уже вот где. Мне на жизнь нужны деньги, а не воспоминания.
Валентина Петровна стояла у окна и смотрела на участок, заросший бурьяном. Август выдался жарким, сухим, и даже сорняки выглядели уставшими от солнца. Дом родителей, деревянный, покрашенный когда-то в весёлый голубой цвет, теперь облупился и потускнел. Ставни на веранде покосились, дорожка к калитке заросла подорожником и одуванчиками. Всё это Валентина видела каждый раз, когда приезжала сюда из города, и каждый раз сердце сжималось от жалости и вины. Жалости к дому, в котором прошло детство, и вины перед матерью, которая умерла два года назад, так и не увидев, что дочери сохранят её гнездо.
– Люся, ну как ты можешь так говорить? – Валентина обернулась к сестре, которая сидела за столом на кухне и листала какие-то бумаги. – Это же не просто дом. Это наше детство, наша семья.
Людмила подняла глаза. Они были усталыми, с красноватыми прожилками. Валентина всегда замечала, что сестра выглядит старше своих пятидесяти восьми. Может, потому что жила одна, работала на трёх работах, чтобы свести концы с концами. Или потому что никогда не умела отдыхать, всегда была в напряжении, всегда боялась, что не хватит на следующий месяц.
– Валя, хватит сопли разводить, – сказала Людмила тихо, но жёстко. – Мне пятьдесят восемь. У меня нет мужа, нет детей, которые помогут в старости. Я работаю продавцом в магазине, где мне платят копейки. Моя однокомнатная квартира на окраине стоит столько, что даже смешно. А этот дом можно продать за нормальные деньги. Я смогу хоть что-то себе позволить. Съездить на море, купить новую мебель, отложить на старость.
– У тебя есть я, – сказала Валентина и сама услышала, как неуверенно прозвучали эти слова.
– У меня есть ты, – повторила Людмила с горькой усмешкой. – Ты живёшь в своей трёхкомнатной квартире, у тебя муж на хорошей должности, дочка замужем, внучка растёт. Ты приезжаешь сюда раз в три месяца, походишь по комнатам, поохаешь и уезжаешь обратно. А я что? Я должна хранить этот сарай для кого? Для тебя? Чтобы ты могла раз в году приехать, посидеть на крыльце и поплакать?
Валентина почувствовала, как внутри всё сжалось. Она знала, что Люся права. Частично. Но признать это было невыносимо больно.
– Это не сарай, – сказала она тихо. – Это дом, где мама нас растила. Где папа по вечерам рассказывал нам сказки. Где мы с тобой сидели на печке и ели бабушкины пирожки.
– Валя, прошло сорок лет, – Людмила встала из-за стола и подошла к окну. – Бабушки нет, мамы нет, папы нет. Печку давно сломали, на её месте стоит батарея. Мы с тобой уже не те девчонки, которые верили в сказки. Мы две пожилые женщины, которым надо решить, что делать с имуществом.
– Я не хочу его продавать, – Валентина покачала головой. – Я не могу.
– А я не могу продолжать жить так, как живу, – ответила Людмила. – И ты знаешь что? Мне плевать на твои чувства. Потому что ты не интересовалась моими чувствами, когда я одна ухаживала за мамой последние пять лет. Ты не спрашивала, как я выдерживаю, когда каждые выходные ездила сюда, убирала, стирала, готовила. Ты присылала деньги. Спасибо большое. Но деньги не заменят человека. А теперь ты приехала сюда и хочешь сохранить дом? Для чего? Для своей совести?
Валентина опустилась на стул. Ноги вдруг стали ватными. Она знала, что Люся скажет это. Рано или поздно. Эта тема висела между ними с самых похорон матери, но они старались её не поднимать. Валентина надеялась, что время сгладит углы, что сестра простит, поймёт. Но время, видимо, только усилило обиду.
– Люся, я не могла приезжать так часто, – начала она. – У меня дочка была в институте, потом свадьба, потом внучка родилась. Я помогала им. А Сергей столько работал, что его дома не было. Я не могла бросить всё и уехать сюда на неделю.
– А я могла? – перебила Людмила. – У меня тоже была работа. У меня тоже была жизнь. Но я приезжала. Потому что мама была одна. Потому что она звонила мне, а не тебе, когда ей было плохо.
– Она мне тоже звонила, – сказала Валентина обиженно.
– Да, звонила. Чтобы спросить, как дела у внучки. А мне звонила, чтобы сказать, что болит сердце или что забыла выключить газ. Чувствуешь разницу?
Валентина молчала. Разницу она чувствовала. И вина грызла изнутри уже два года. Она действительно мало приезжала. Действительно больше интересовалась жизнью дочери, чем состоянием матери. Людмила была рядом, и Валентина как-то сама собой решила, что сестра справится. Что так правильно. Что Люся одна, ей проще. А теперь эта «простота» обернулась счётом, который предъявили к оплате.
– Хорошо, – сказала Валентина, собираясь с силами. – Допустим, ты права. Я была плохой дочерью. Но дом-то тут при чём? Мы можем сделать его дачей. Приезжать летом, сажать огород, отдыхать.
– Мы? – Людмила усмехнулась. – Валя, ты хоть раз в жизни сажала огород? Ты даже комнатные цветы не можешь вырастить, ты сама мне рассказывала. А я должна ещё и сюда ездить, копаться в земле? У меня и так сил нет. Мне хочется в Турцию. Или в Грецию. Хочется лежать на пляже и ничего не делать. Хоть раз в жизни.
– Мы можем поделить, – предложила Валентина. – Продать участок, а дом оставить.
– Кто купит участок без дома? – Людмила покачала головой. – Валя, ты вообще в курсе, как это всё работает? Риелтор мне сказал, что дом и участок вместе стоят два миллиона. Это нормальная цена для нашего посёлка. Мы можем поделить по миллиону. Тебе хватит, мне хватит.
– Мне не нужен миллион, – сказала Валентина и услышала, как фальшиво это прозвучало.
– Да ладно? – Людмила повернулась к ней. – А я слышала от твоей Оли, что вы собираетесь помогать ей с ипотекой. На трёшку. Миллион бы очень пригодился, правда?
Валентина почувствовала, как краска заливает лицо. Да, они действительно обсуждали с Сергеем, что можно было бы помочь дочери. Что миллион от продажи дома мог бы стать первоначальным взносом. Но она ведь не решила ещё. Не дала согласия Люсе. Просто думала. А Оля, видимо, всё это рассказала двоюродной сестре Людмилы, с которой иногда созванивалась, и сарафанное радио сработало.
– Это не твоё дело, – выдавила Валентина.
– Ещё как моё, – ответила Людмила. – Потому что ты сидишь тут, разыгрываешь из себя хранительницу очага, а сама уже прикидываешь, на что потратишь деньги. Хватит лицемерить, Валя. Давай решим по-честному. Продадим, поделим, разойдёмся.
– Разойдёмся? – повторила Валентина. – Мы же сёстры.
– Были сёстрами, – сказала Людмила устало. – Пока были. А теперь мы просто два человека, которым достались одинаковые доли в наследстве. И нам надо договориться, как этим распорядиться.
Валентина встала и вышла на веранду. Воздух снаружи был тяжёлым, пахло нагретым деревом и пылью. Она прислонилась к перилам, которые когда-то отец красил каждую весну, и закрыла глаза. Перед глазами всплыли картинки. Вот она маленькая, лет пяти, сидит на этих самых перилах, а папа держит её за пояс, чтобы не упала. Вот Люся бежит по дорожке с букетом полевых цветов, а мама смеётся и машет рукой. Вот они обе, взрослые уже, сидят на крыльце после похорон отца и молчат, просто держатся за руки.
Когда это всё сломалось? Когда они перестали быть близкими? Валентина не могла назвать точную дату. Может, это началось ещё тогда, когда она вышла замуж за Сергея, а Люся осталась одна. Может, когда мама начала болеть, а Валентина звонила реже, чем нужно. Может, это накапливалось годами, маленькими обидами, недосказанностями, молчаливыми упрёками. И вот теперь, когда надо было решать вопрос про дом, всё вылезло наружу.
Дверь за спиной скрипнула, и Людмила вышла на веранду. Она закурила, хотя раньше не курила. Валентина удивлённо посмотрела на неё.
– С каких пор? – спросила она.
– С тех самых, – ответила Людмила, выдыхая дым. – Когда поняла, что нервы мне дороже здоровья.
Они помолчали. Где-то вдали кричали дети, звенели велосипедные звонки. Жизнь продолжалась, несмотря ни на что.
– Ты правда меня ненавидишь? – спросила Валентина тихо.
Людмила затянулась и долго смотрела на дорогу.
– Нет, – сказала она наконец. – Не ненавижу. Просто устала. Устала быть удобной. Устала делать то, что от меня ждут. Устала жить так, будто у меня нет права на свою жизнь.
– Я никогда не думала, что ты удобная, – сказала Валентина. – Ты всегда была сильной. Независимой.
– Сильной, – усмехнулась Людмила. – Знаешь, что значит быть сильной в нашей семье? Это значит, что на тебя можно повесить все проблемы, и ты справишься. Потому что ты сильная. А слабым помогают. Слабых жалеют. А сильные пусть сами разбираются.
– Я тебя не считала слабой, – попыталась возразить Валентина.
– Нет, ты меня считала той, кому не нужна помощь. Помнишь, когда у меня вырезали аппендицит? Ты позвонила один раз, спросила, как дела, и всё. А когда у Оли была ангина, ты неделю с работы не выходила, сидела с ней, варила бульоны.
– Оля была ребёнком, – сказала Валентина растерянно.
– А я кто была? Мне было двадцать пять. Я лежала одна в больнице, мне было страшно. Но ты же знала, что я справлюсь. Потому что я Люся. Я всегда справляюсь.
Валентина молчала. Она действительно не помнила того случая с аппендицитом. Или помнила смутно. Тогда у неё была своя жизнь, свои заботы. Людмила жила отдельно, работала, казалась самодостаточной. Валентина и правда думала, что сестре не нужна помощь. Что она такая, сама по себе.
– Прости, – сказала Валентина.
– За что? – Людмила затушила сигарету о перила. – За то, что жила своей жизнью? Это нормально. Я не обижаюсь. Я просто хочу, чтобы ты поняла. Я устала. Я хочу пожить для себя. Пока ещё не поздно. Мне скоро шестьдесят. Может, у меня ещё лет десять-пятнадцать, если повезёт. Я не хочу провести их, приезжая в этот дом и вспоминая, как ухаживала за мамой. Я хочу новых воспоминаний. Я хочу моря, хочу путешествий, хочу просто жить без этого груза.
– Но продать дом, это же предать память, – сказала Валентина.
– Валя, мама умерла, – Людмила повернулась к ней. – Её здесь нет. И папы нет. Здесь пустой дом и наши фантазии о том, каким всё было хорошим. Но ты хоть помнишь, как мама плакала по ночам после смерти папы? Как она говорила, что не хочет больше жить в этом доме, что здесь всё напоминает о нём? Она хотела переехать к тебе, ты же знаешь. Но ты сказала, что у вас нет места.
– У нас правда не было, – сказала Валентина.
– Было, – ответила Людмила жёстко. – Была комната, которую вы сделали под кабинет для Сергея. Но маме ты отказала. И она осталась здесь. Одна. Потому что я жила в однокомнатной квартире, и взять её к себе не могла.
– Это неправда, – Валентина покачала головой. – Мама сама не хотела переезжать. Она говорила, что здесь её дом.
– Она говорила это, чтобы тебе было легче, – Людмила вздохнула. – Валя, ты всегда была маминой любимицей. Ты младшенькая, ты красивая, ты удачно вышла замуж. Мама тебя берегла. Даже когда ей было плохо, она не хотела тебя расстраивать. А мне рассказывала всё. Потому что я должна была справиться. Я же Люся.
Валентина почувствовала, как слёзы подступают к горлу. Она не знала всего этого. Или не хотела знать. Ей было удобно верить, что мама счастлива в своём доме, что сестра рядом и всё под контролем. Она звонила, спрашивала, как дела, слышала в ответ: «Всё хорошо, не волнуйся». И успокаивалась. И жила дальше.
– Я не хотела так, – сказала она.
– Никто не хотел, – Людмила пожала плечами. – Так получилось. Но теперь давай решим вопрос по-взрослому. Дом надо продавать. Мне нужны деньги. Тебе, судя по всему, тоже. Давай не будем разыгрывать спектакль.
– А если я откуплю твою долю? – спросила Валентина.
Людмила посмотрела на неё внимательно.
– У тебя есть миллион? – спросила она.
– Нет, – призналась Валентина. – Но я могу попросить у Сергея. Мы можем взять кредит.
– Зачем? – Людмила покачала головой. – Зачем тебе этот дом? Ты сюда не будешь приезжать. Он будет стоять пустой, как стоит сейчас. Ты будешь платить кредит ради чего? Ради воспоминаний?
– Может быть, – Валентина вытерла слёзы. – Может, я просто не готова отпустить прошлое.
– Тогда это твоя проблема, – сказала Людмила. – Я своё решение приняла. Через неделю приедет риелтор, он оценит дом, мы выставим его на продажу. Если ты хочешь выкупить мою долю, у тебя есть эта неделя, чтобы найти деньги. Если нет, продаём.
Она развернулась и пошла в дом. Валентина осталась на веранде одна. Солнце клонилось к закату, и тени от деревьев становились длиннее. Где-то вдали лаяла собака. Валентина смотрела на участок, на покосившийся забор, на старую яблоню, под которой они с Люсей играли в детстве, и понимала, что сестра права. Дом умирает. Он уже не тот, что был. И держаться за него, это как держаться за фотографию, думая, что она вернёт тебе прошлое.
Но отпустить было невыносимо страшно.
***
Вечером они сидели на кухне и пили чай. Молчали. Людмила смотрела в окно, Валентина крутила в руках чашку. Между ними лежала пропасть, и Валентина не знала, как через неё перешагнуть.
– Помнишь, как мы с тобой в той комнате спали? – сказала она наконец. – Ты на верхней полке, я на нижней. И ты мне рассказывала сказки, когда мне было страшно.
– Помню, – Людмила кивнула. – Ты боялась темноты. И грозы. И вообще всего.
– А ты никогда не боялась, – сказала Валентина.
– Боялась, – Людмила усмехнулась. – Просто не показывала. Старшая сестра не должна бояться.
– Люся, – Валентина наклонилась к ней через стол. – Давай не будем ссориться. Давай придумаем выход.
– Какой выход? – Людмила посмотрела на неё. – Валя, я устала придумывать выходы. Я тридцать лет придумывала, как выжить на свою зарплату. Как помочь маме и не остаться без копейки. Как дотянуть до пенсии. Я больше не хочу искать выходы. Я хочу простое решение. Продать дом, получить деньги, жить дальше.
– Но мы же родные, – сказала Валентина отчаянно.
– Родные, – повторила Людмила. – А что это значит? Что я должна опять уступить? Отказаться от своих денег, чтобы ты сохранила дом? Валя, я не злая. Я просто хочу справедливости. Дом общий. Решение должно быть общим. А ты мне навязываешь своё мнение, прикрываясь родством.
– Я не навязываю, – начала Валентина, но Людмила перебила её.
– Навязываешь. Ты говоришь о маме, о папе, о детстве. Ты давишь на чувства. Но ты не спрашиваешь, чего хочу я. Тебе всё равно. Главное, чтобы было по-твоему.
– Это неправда, – Валентина почувствовала, как внутри закипает обида. – Я всегда интересовалась твоим мнением.
– Когда? – Людмила откинулась на спинку стула. – Когда ты выходила замуж, ты спросила, не рано ли? Нет, ты просто сказала, что выходишь, и всё. Когда ты решила, что Оля пойдёт в частную школу, ты спросила, правильно ли это? Нет, ты рассказала об этом, как о свершившемся факте. Когда мама заболела, ты спросила, справлюсь ли я одна? Нет, ты решила, что справлюсь, и я справилась. А теперь ты хочешь сохранить дом, и опять не спрашиваешь, хочу ли я этого. Ты просто ставишь меня перед фактом. Вот так, Валя, работает твоё «интересуюсь мнением».
Валентина молчала. Слова сестры резали, как осколки стекла. Может, она и правда такая. Может, она всегда жила в своём мире, где её желания были важнее чужих. Ей никогда не приходило в голову, что она эгоистична. Она считала себя заботливой, внимательной. Но если посмотреть со стороны Люси, всё выглядело иначе.
– Хорошо, – сказала она тихо. – Ты права. Я плохая сестра. Я плохая дочь. Я всё делала неправильно. Доволен твой самолюбие?
– Не надо так, – Людмила покачала головой. – Я не хочу тебя унижать. Я просто хочу, чтобы ты поняла. Мы разные. У нас разные жизни, разные ценности. И это нормально. Но сейчас мы должны принять решение, которое устроит обеих. А не только тебя.
– И что ты предлагаешь? – спросила Валентина.
– Продать дом, – ответила Людмила. – Это единственный честный вариант.
– А если я не хочу?
– Тогда выкупай мою долю.
– У меня нет таких денег.
– Тогда у тебя нет выбора, – Людмила встала из-за стола. – Прости, Валя. Я устала. Завтра утром я уезжаю обратно в город. Риелтор приедет в пятницу. Подумай до этого времени. Решишь выкупить, звони. Нет, значит, продаём.
Она вышла из кухни, и Валентина услышала, как скрипнула дверь в комнату, где раньше они спали вместе. Валентина осталась одна. Чай в чашке остыл, за окном стемнело. Она сидела и смотрела на стены, на старый буфет, который помнила с детства, на потрескавшийся линолеум. Всё здесь было родным, знакомым. И всё это, возможно, скоро достанется чужим людям.
***
Дома Валентина сразу же позвонила дочери. Оля была занята, сказала, что перезвонит позже, но Валентина не выдержала.
– Оль, мне надо с тобой поговорить. Срочно.
– Мам, я на работе, – голос дочери звучал раздражённо. – Что случилось?
– Тётя Люся хочет продать дом, – выпалила Валентина.
– Ну и пусть продаёт, – сказала Оля. – Мам, я правда не могу сейчас.
– Подожди, – Валентина сжала телефон. – Как это пусть? Это же бабушкин дом. Твой дом тоже, в каком-то смысле.
– Мам, я там была один раз в жизни, когда мне было лет десять, – Оля вздохнула. – Честно, мне всё равно. Если тётя Люся хочет продать, пусть продаёт. Вам же деньги дадут. Нам как раз пригодятся на ипотеку.
– То есть ты тоже хочешь, чтобы я согласилась? – Валентина почувствовала, как внутри всё холодеет.
– Мам, я не хочу ничего. Просто я думаю, что деньги сейчас нужнее, чем старый дом. Ты же сама говорила, что мы поможем нам с первым взносом. А миллион, это как раз то, что нужно.
– Значит, ты на стороне тёти Люси, – сказала Валентина.
– Мам, я ни на чьей стороне, – Оля стала терять терпение. – Я просто взрослый человек, который понимает, что иногда надо делать рациональный выбор. Дом старый, вы туда не ездите. Зачем он вам? Продайте, поделите деньги, все будут довольны.
– Я не буду довольна, – сказала Валентина.
– Ну, мам, тогда это твоя проблема, – сказала Оля резко. – Извини, но я правда не могу сейчас разговаривать. Давай вечером созвонимся.
Она отключилась, и Валентина осталась сидеть с телефоном в руках. Дочь не поняла. Никто не понимал. Все смотрели на дом как на товар, который можно продать и получить деньги. Никто не видел за этими стенами жизни, истории, любви.
Вечером пришёл Сергей. Он был уставшим, голодным и явно не настроенным на серьёзный разговор. Но Валентина не могла молчать.
– Серёж, мне надо с тобой посоветоваться, – сказала она, когда он сел за стол.
– Валь, давай после ужина, а? – он потянулся к тарелке.
– Нет, сейчас, – Валентина убрала тарелку. – Это важно. Люся хочет продать мамин дом.
– Ну и что? – Сергей пожал плечами. – Дом старый, вам с ним только мороки. Продайте, поделите деньги. Нам как раз пригодятся на Олину квартиру.
– Ты тоже? – Валентина уставилась на него. – Серёж, это мой семейный дом. Там моё детство, мои родители.
– Валь, твои родители умерли, – сказал Сергей устало. – И дом им не нужен. А деньги нужны нам. Мы обещали Оле помочь. Миллион, это отличный вклад.
– Значит, для тебя всё сводится к деньгам? – спросила Валентина.
– Не к деньгам, к здравому смыслу, – Сергей взял вилку. – Валь, я тебя люблю. Но ты иногда слишком сентиментальна. Дом, это не святыня. Это недвижимость. Её можно и нужно продавать, если она не используется.
– Мы можем её использовать, – сказала Валентина. – Можем ездить туда летом. Делать огород. Приглашать внучку.
– Валь, мы с тобой последний раз на даче были лет пять назад, – Сергей покачал головой. – Ты возненавидела комаров через два дня и сказала, что больше никогда туда не поедешь. Зачем тебе огород? Ты же не умеешь ничего выращивать.
– Научусь, – упрямо сказала Валентина.
– Не научишься, – Сергей вздохнул. – Послушай, я понимаю, что тебе тяжело. Но давай будем реалистами. Людмила права. Вам надо продать дом и поделить деньги. Это честно.
– Честно, – повторила Валентина. – Все говорят про честность. А где честность в том, что я должна отказаться от дома, который мне дорог?
– Валь, никто тебя не заставляет, – Сергей положил вилку. – Если ты хочешь выкупить Люськину долю, выкупай. Но за свой счёт. Я не буду брать кредит ради того, чтобы у тебя был домик с воспоминаниями.
– То есть ты мне не поможешь? – Валентина почувствовала, как глаза наполняются слезами.
– Я помогу тебе в том, что мне кажется правильным, – сказал Сергей. – А держаться за старый дом, это неправильно. Прости, но это моё мнение.
Он встал из-за стола и вышел из кухни. Валентина осталась одна. Все были против неё. Сестра, дочь, муж. Все считали, что она не права. Может, они и правы. Может, она действительно цепляется за прошлое, не видя настоящего. Но как отпустить то, что было частью тебя столько лет?
***
Ночью Валентина не спала. Она лежала и смотрела в потолок, прокручивая в голове разговор за разговором. Она вспоминала, как в детстве они с Люсей строили шалаш под яблоней. Как мама пекла пироги с вишней и звала их пить чай. Как папа учил их кататься на велосипеде, бегая рядом и держась за седло. Всё это было так далеко и так близко одновременно.
А потом она вспомнила другое. Как Люся сидела у постели матери, когда та лежала после инсульта. Как сестра звонила ей и говорила: «Маме плохо, она тебя зовёт». И как она, Валентина, отвечала: «Я не могу приехать, у меня внучка заболела». Или: «Я сейчас на работе, приеду на выходных». А выходные проходили, и она находила новую причину не ехать.
Она помнила, как Люся на похоронах стояла с каменным лицом. Не плакала. Просто стояла и смотрела в одну точку. А Валентина рыдала, и все жалели её, обнимали, утешали. А Люсю никто не утешал. Потому что она держалась. Потому что была сильной.
Валентина поняла, что она не знает свою сестру. Совсем. Она знала ту Люсю, которая была удобна для неё. Которая всегда помогала, всегда была рядом, всегда справлялась. Но что было у Люси внутри, о чём она мечтала, чего хотела, Валентина не знала. Потому что никогда не спрашивала.
Утром она встала с твёрдым решением. Она позвонила Люсе.
– Алло, – голос сестры был сонным.
– Люся, это я, – сказала Валентина. – Прости, что рано. Я хочу поговорить.
– Валя, я уже всё сказала, – Людмила вздохнула. – Мне нечего добавить.
– Подожди, выслушай, – попросила Валентина. – Я согласна. Давай продадим дом.
Людмила молчала несколько секунд.
– Правда? – спросила она осторожно.
– Правда, – Валентина сглотнула комок в горле. – Ты права. Дом старый, мы его не используем. И тебе нужны деньги. Давай продадим.
– Валя, что случилось? – Людмила явно не верила своим ушам. – Ты вчера была так против.
– Я подумала, – сказала Валентина. – Подумала о многом. И поняла, что ты права. Я была эгоисткой. Я думала только о себе. Прости.
– Валя, не надо, – Людмила помолчала. – Слушай, может, мы ещё раз обсудим? Может, я погорячилась?
– Нет, – Валентина покачала головой, хотя сестра её не видела. – Ты не горячилась. Ты сказала правду. И я хочу, чтобы ты была счастлива. Съездила на море. Пожила для себя.
Людмила молчала, и Валентина слышала, как она дышит в трубку.
– Спасибо, – сказала Людмила наконец, и голос у неё дрогнул. – Спасибо, Валь.
– Не за что, – Валентина вытерла слезы. – Мы же сёстры. Правда?
– Правда, – Людмила тоже, кажется, плакала. – Сёстры.
Они помолчали, и в этой тишине было больше близости, чем за последние годы.
– Люся, – сказала Валентина. – А давай перед продажей съездим туда вместе? В последний раз? Просто походим по дому, вспомним.
– Давай, – согласилась Людмила. – В субботу? Я отпрошусь с работы.
– В субботу, – кивнула Валентина.
***
Суббота выдалась тёплой, почти летней, хотя был уже сентябрь. Валентина и Людмила встретились у калитки. Людмила привезла с собой торт, купленный в магазине, и термос с чаем. Валентина принесла старый альбом с фотографиями, который нашла дома.
Они вошли в дом, и Валентина сразу почувствовала запах пыли и затхлости. Людмила открыла окна, и свежий воздух ворвался внутрь, разгоняя спёртость.
– Пойдём на кухню, – предложила Людмила.
Они сели за стол, тот самый, за которым когда-то собиралась вся семья. Людмила разлила чай, Валентина открыла альбом.
– Смотри, – она ткнула пальцем в фотографию. – Это мы с тобой на первое сентября. Тебе лет десять, мне шесть.
– Ты в белых бантах, как принцесса, – Людмила усмехнулась. – А я в строгой форме, серьёзная такая.
– Ты всегда была серьёзной, – сказала Валентина. – А я ветреной.
– Не ветреной, живой, – поправила Людмила. – Ты всегда умела радоваться. А я нет.
– Почему? – спросила Валентина.
Людмила помолчала, допивая чай.
– Не знаю, – сказала она наконец. – Может, потому что меня с детства учили, что я старшая, я должна быть ответственной. Что на меня надо равняться. Я боялась подвести. Боялась быть слабой. А ты могла позволить себе быть ребёнком. И это правильно. Ты была младше.
– Люся, – Валентина взяла её за руку. – Ты никогда не подводила. Ты была лучшей сестрой.
– Не была, – Людмила покачала головой. – Я обижалась на тебя. Завидовала. Когда ты вышла замуж, я думала: «Вот, ей всё легко досталось». Когда у тебя родилась Оля, я ревновала. Мне тоже хотелось ребёнка, но не получилось. А тебе как всегда повезло.
– Люся, я не знала, – прошептала Валентина. – Ты никогда не говорила.
– Потому что стыдно было, – Людмила вытерла глаза. – Как можно завидовать сестре? Это же ужасно. Но я завидовала. И обижалась. А потом просто смирилась. Приняла, что у тебя одна жизнь, у меня другая.
– Но ты была рядом с мамой, – сказала Валентина. – Это очень важно. Я тебе благодарна.
– Валя, я не для тебя это делала, – Людмила посмотрела на неё. – Я для мамы. И для себя. Мне некуда было больше деваться. У меня не было другой жизни, как у тебя. У меня была мама, работа и этот дом. Всё. Так что не благодари. Я не геройствовала. Я просто жила как умела.
Они помолчали. Валентина листала альбом, останавливаясь на каждой фотографии. Вот мама молодая, красивая, с гордо поднятой головой. Вот папа на рыбалке с огромной щукой. Вот они все вместе у ёлки, счастливые, улыбающиеся.
– Как быстро всё прошло, – сказала Валентина.
– Да, – согласилась Людмила. – Иногда кажется, что это было вчера. А иногда, что в другой жизни.
– Люся, а ты не жалеешь? – спросила Валентина. – Что не вышла замуж, не родила детей?
Людмила задумалась.
– Жалею, – призналась она. – Конечно, жалею. Но что теперь? Время не вернёшь. Зато у меня есть свобода. Я могу делать что хочу, никто от меня не зависит. Это тоже неплохо.
– Ты можешь встретить кого-то, – сказала Валентина. – Ты ещё не старая.
– Валя, мне пятьдесят восемь, – Людмила усмехнулась. – Какие мужики в этом возрасте? Все при жёнах или алкаши. Я уже не верю в сказки.
– А зря, – Валентина сжала её руку. – Никогда не поздно.
Они просидели на кухне ещё час, вспоминая разные истории. Людмила рассказала, как однажды они с Валентиной пытались испечь торт и перепутали соль с сахаром. Валентина напомнила, как Люся спасла её от соседского петуха, который гонялся за ней по двору. Они смеялись, плакали, обнимались.
Потом пошли по комнатам. Заглянули в спальню родителей, где стояла старая кровать с панцирной сеткой. В их детскую, где до сих пор висели на стенах школьные грамоты. В гостиную, где раньше стоял телевизор и где они смотрели мультики, сидя на полу.
– Всё такое маленькое, – сказала Валентина. – А казалось огромным.
– Мы выросли, – ответила Людмила. – Вот и всё.
Они вышли на веранду. Солнце клонилось к горизонту, и воздух становился прохладнее. Валентина прислонилась к перилам, тем самым, на которых сидела в детстве.
– Знаешь, – сказала она. – Наверное, ты права. Надо отпустить. Этот дом, прошлое, всё. Жить дальше.
– Наверное, – Людмила стояла рядом. – Но это не значит, что мы забудем. Память никуда не денется. Она с нами. В нас.
– Да, – кивнула Валентина. – В нас.
Они постояли в тишине, глядя на участок, на закат, на уходящий день. Потом Людмила закрыла окна, заперла дверь, и они вышли за калитку.
– Когда приедет риелтор? – спросила Валентина.
– В понедельник, – ответила Людмила. – Я ему уже позвонила. Он сказал, что есть покупатель, который ищет дом в нашем посёлке.
– Быстро, – Валентина вздохнула.
– Да, – Людмила пожала плечами. – Но может, это и к лучшему. Зачем тянуть?
Они дошли до остановки и сели на скамейку, ожидая автобус. Людмила закурила, Валентина смотрела на дорогу.
– Люся, – сказала она вдруг. – А давай съездим вместе на море? Когда продадим дом?
Людмила повернулась к ней.
– Вместе? – переспросила она.
– Ну да, – Валентина улыбнулась. – Ты хотела в Турцию. Давай поедем. Вдвоём. Как сёстры.
Людмила долго смотрела на неё, потом кивнула.
– Давай, – сказала она. – Почему бы и нет.
– Тогда договорились, – Валентина обняла её за плечи. – Море, солнце, коктейли. Будем отдыхать и ничего не делать.
– Звучит как мечта, – Людмила усмехнулась.
– Так пусть сбудется, – сказала Валентина.
Автобус подъехал, и они сели на задние сиденья. Дом остался позади, скрывшись за поворотом. Валентина смотрела в окно и думала, что, может быть, это и правда конец одной жизни и начало другой. Может, держаться за прошлое, это всё равно что держаться за облака. Красиво, но невозможно.
***
Дом продали через месяц. Покупателем оказалась молодая семья с двумя детьми. Риелтор сказал, что они хотят переехать из города и жить на природе. Валентина представила, как в доме снова зазвучат детские голоса, как на веранде будет сидеть мама с малышами, как на участке будет огород и качели.
Деньги поделили поровну. Миллион каждой. Людмила сразу купила путёвку в Турцию на две недели и позвала Валентину. Валентина согласилась, но перед отъездом решила заехать к Оле.
Дочь встретила её радостно.
– Мам, ты не представляешь, мы нашли квартиру! Трёшка в новостройке, с хорошим ремонтом. Как раз под твой миллион первоначальный взнос!
Валентина села на диван и посмотрела на дочь.
– Оль, – сказала она спокойно. – Этот миллион не на вашу квартиру.
– Как не на нашу? – Оля растерялась. – Но ты же говорила, что поможешь нам.
– Я помогу, – кивнула Валентина. – Но не миллионом. Я дам вам сколько смогу. Сто, двести тысяч. А остальное отложу на свою старость.
– Мама, что с тобой? – Оля уставилась на неё. – Мы рассчитывали на эти деньги!
– А я рассчитывала на многое в жизни, – сказала Валентина. – И не всё сбылось. Оля, ты взрослый человек. У тебя муж, работа. Вы можете взять ипотеку и сами её выплачивать. А я хочу пожить для себя. Пока ещё могу.
– Ты эгоистка, – выпалила Оля.
– Может быть, – Валентина встала. – Но это моё право. Мои деньги, моя жизнь. И я буду распоряжаться ими так, как считаю нужным.
Оля хотела что-то сказать, но промолчала. Валентина ушла, не оглядываясь. Дома Сергей тоже попытался заговорить о деньгах, но она остановила его.
– Серёж, я уже всё решила, – сказала она. – Половину отложу в банк. На непредвиденные расходы. На нашу с тобой старость. Вторую половину потрачу на путешествия, на себя. Если хочешь, поедем вместе куда-нибудь. Нет, так нет.
Сергей посмотрел на неё внимательно.
– С тобой что-то случилось, – сказал он.
– Да, – кивнула Валентина. – Я поняла, что жизнь коротка. И я больше не хочу жить для всех. Хочу хоть немного для себя.
Сергей помолчал, потом обнял её.
– Хорошо, – сказал он. – Давай для себя. Ты заслужила.
***
В аэропорту Валентина и Людмила сидели в кафе и пили кофе. Рейс задерживался на час, и у них было время поговорить.
– Как думаешь, мы правильно сделали? – спросила Валентина.
– Не знаю, – Людмила пожала плечами. – Время покажет. Но я не жалею.
– Я тоже, – Валентина кивнула. – Знаешь, мне кажется, что мы наконец-то стали по-настоящему сёстрами.
– Мы всегда были сёстрами, – Людмила улыбнулась. – Просто не всегда это ощущали.
– Да, – согласилась Валентина. – Но теперь ощущаем.
Объявили посадку, и они пошли к выходу. Людмила несла большую сумку, набитую кремами и купальниками. Валентина взяла с собой книгу и солнцезащитные очки. Обе были в предвкушении отдыха, моря, свободы.
В самолёте они сидели рядом. Валентина смотрела в иллюминатор на проплывающие мимо облака, и думала о том, что жизнь странная штука. Иногда надо что-то потерять, чтобы что-то найти. Они потеряли дом, но нашли друг друга. Потеряли прошлое, но обрели будущее.
– О чём задумалась? – спросила Людмила.
– О жизни, – ответила Валентина. – О том, что всё не зря.
– Конечно не зря, – Людмила взяла её за руку. – Мы же живём. Пока живём, всё имеет смысл.
– Да, – Валентина сжала её пальцы. – Пока живём.
Самолёт набирал высоту, и земля внизу становилась всё меньше. Валентина закрыла глаза и подумала, что, может быть, это и есть счастье. Не держаться за то, что ушло, а принять то, что есть. Не цепляться за прошлое, а идти в будущее. Не жить чужими ожиданиями, а слушать своё сердце.
– Люся, – сказала она, не открывая глаз. – Спасибо.
– За что? – удивилась Людмила.
– За то, что заставила меня изменить жизнь, – Валентина открыла глаза и посмотрела на сестру. – За то, что не дала мне закопаться в прошлом. За то, что ты есть.
Людмила улыбнулась, и в этой улыбке было столько тепла, что Валентине стало легко.
– Пожалуйста, – сказала Людмила. – А теперь давай просто отдохнём. Море нас ждёт.
– Давай, – согласилась Валентина.
Они откинулись на спинки кресел, и Валентина подумала, что впереди ещё много лет. Много дорог, много встреч, много моментов, которые станут новыми воспоминаниями. И эти воспоминания не будут привязаны к старому дому. Они будут принадлежать только им двоим. Сёстрам, которые наконец нашли путь друг к другу.
– Знаешь, Люся, – сказала Валентина вдруг. – А ведь мы молодцы.
– Почему? – Людмила повернулась к ней.
– Потому что смогли, – ответила Валентина. – Смогли отпустить, смогли договориться, смогли остаться вместе. Это дорогого стоит.
– Да, – Людмила кивнула. – Дорогого.
Они замолчали, и в этой тишине было понимание, принятие, любовь. За бортом шумели облака, впереди было море, а рядом был близкий человек. И этого было достаточно, чтобы чувствовать себя счастливой.
– Валя, – сказала Людмила через некоторое время. – А что если нам купить билеты ещё куда-нибудь? В Италию, например? Или в Грецию?
– Почему бы и нет, – Валентина улыбнулась. – У нас теперь есть деньги.
– И время, – добавила Людмила.
– И время, – согласилась Валентина.
Стюардесса принесла им воду, и они выпили за будущее. За новые горизонты, за новые мечты, за новую жизнь, которая только начиналась.
– Знаешь, – сказала Валентина задумчиво. – Может, продать дом было правильным решением. Не только для тебя, но и для меня. Я столько лет держалась за него, будто он был моей опорой. А на самом деле он был якорем. Тянул назад. А надо двигаться вперёд.
– Ты поумнела, – Людмила усмехнулась.
– Или постарела, – Валентина пожала плечами. – Но это неважно. Главное, что я наконец-то поняла.
– Что именно? – спросила Людмила.
– Что самое ценное, это не вещи, не дома, не имущество, – Валентина посмотрела на сестру. – А люди. Родные. Близкие. Ты.
Людмила отвернулась к окну, и Валентина увидела, как блеснули слёзы.
– Дура ты, – сказала Людмила тихо. – Расчувствовалась.
– Сама дура, – ответила Валентина.
Они засмеялись, и смех этот был лёгким, освобождающим. Валентина откинулась на кресло и подумала, что вот она, настоящая жизнь. Не воспоминания, не дома, не вещи. А этот момент. Здесь и сейчас. С сестрой, с которой они столько лет шли разными дорогами, и наконец встретились на одной.
– Люся, – сказала она. – Обещай мне, что мы больше не будем ссориться из-за ерунды.
– Обещаю, – Людмила повернулась к ней. – А ты обещай, что будешь почаще звонить.
– Обещаю, – кивнула Валентина.
Они пожали друг другу руки, как маленькие дети, заключая договор. И этот договор был важнее любых документов о продаже, о разделе имущества, о деньгах. Это был договор о том, что они останутся вместе. Что будут помнить друг о друге. Что не дадут жизненным обстоятельствам разлучить их снова.
– А теперь спи, – Людмила закрыла глаза. – Впереди долгий перелёт.
– Хорошо, – Валентина тоже закрыла глаза.
Но спать ей не хотелось. Она слушала гул двигателей, чувствовала, как самолёт несёт её навстречу новому, неизвестному, и радовалась. Радовалась тому, что у неё есть ещё время. Время, чтобы исправить ошибки, чтобы сказать важные слова, чтобы просто быть рядом с теми, кто дорог.
Дом остался в прошлом. Но в сердце осталось то, что было в нём самым важным. Любовь, тепло, семья. И это никто не мог забрать. Это было навсегда.
– Люся, – шепнула Валентина. – Ты спишь?
– Нет, – ответила Людмила, не открывая глаз.
– Я тебя люблю, – сказала Валентина.
– И я тебя, дура, – Людмила улыбнулась.
– Дура сама, – Валентина тоже улыбнулась.
И в этом коротком диалоге было всё. Прощение, понимание, близость. То, ради чего стоило пройти через боль, через ссоры, через потерю. То, ради чего стоило отпустить прошлое и шагнуть в будущее. Вместе.