Ранняя весна в тайге — время обманчивое. Снег уже сошел, но ручьи еще холодные, ледяные, и вода в них
такая, что зубы ломит. Почки на деревьях только набухают, медведи
выходят из берлог, голодные и злые, а перелетные птицы еще не вернулись —
тихо в лесу, только ветер шумит в голых ветвях. Ведана чинила сеть на
крыльце, напевая под нос старую охотничью песню, когда услышала тяжелые,
рваные шаги. Человек шел не по тропе — ломился напрямую через валежник,
падал, поднимался и снова шел, будто за ним гнались.
Она отложила челнок, встала, всматриваясь в лес. Тот, кто шел, не
скрывался, не таился — он просто шел из последних сил, ломая сухие
ветки, спотыкаясь о корни.
Из леса, цепляясь за стволы побелевшими от напряжения руками, вышел
старик. Борода свалялась в сосульки, одежда — старенький ватник и рваные
валенки — промокла насквозь, но глаза горели лихорадочным огнем. В руке
он сжимал кожаный мешочек, вытертый до блеска, явно старый, видавший
виды.
— Ты? — выдохнул он, увидев Ведану. Остановился, покачнулся, чуть не упал. — Ты самая? Хозяйка? Ведана?
—
Садись, — кивнула она на чурбак у крыльца, придвинув его ближе к стене,
чтобы не задувал ветер. — В избу мокрому нельзя, печь остынет, да и сам
простудишься пуще. Обогрейся сперва снаружи, потом внутри.
Старик послушно сел, стуча зубами так, что, казалось, они сейчас раскрошатся.
Ведана накинула на него тяжелый тулуп из овчины, который всегда сушился
на жерди у крыльца, сунула в руки большую глиняную кружку с горячим
настоем бадана — терпким, чуть горьковатым, пахнущим тайгой и дымом.
— Пей, — велела она. — Не спеши, маленькими глотками. Обжигаться нельзя, хуже будет.
Он пил, обжигаясь, обхватив кружку побелевшими пальцами, и постепенно
переставал трястись. Пар шел от кружки, от его одежды, от самого
старика. Минут через десять он уже мог говорить.
— Спасибо, дочка, — хрипло сказал он, возвращая кружку. — Живой, выходит.
— Живой, — согласилась Ведана. — Рассказывай.
Старик развязал мешочек трясущимися руками и высыпал на ладонь Ведане горсть
золотых монет. Царские червонцы, старые, тяжелые, с двуглавым орлом,
потертые, но настоящие. Монет было много — целое состояние.
— Это все твое, — сказал он, глядя ей в глаза. — Я всю жизнь копил.
Думал, на старость пригодятся. А какая старость без жизни? Забирай.
Только помоги.
Ведана взяла одну монету, повертела в пальцах, посмотрела на свет. Червонец тускло блеснул в лучах весеннего солнца.
— Золото, — сказала она. — Хорошее золото, чистое. Только не нужно оно
мне, дедушка. Я здесь всем обеспечена: и еда есть, и дрова, и вода. А
золото в тайге — лишний груз. Спрячь обратно.
Старик — Егор, как выяснилось позже — удивился, но спорить не стал. Ссыпал монеты обратно, спрятал мешочек за пазуху.
— А что нужно тебе? — спросил он.
— Рассказывай, — повторила Ведана, садясь рядом на завалинку. — Как звать, откуда, что привело.
И Егор начал рассказывать.
— Егором кличут, Егор Ильич я. Из Красноярска родом, но всю жизнь здесь, в
Саянах, проработал. Геолог я, понимаешь? Камни искал, руду, золото
тоже. Места эти знаю, как свои пять пальцев. Каждую жилу, каждый
распадок, каждую тропу звериную. Пятьдесят лет в тайге. — Он замолчал,
глядя куда-то в лес, мимо Веданы. — Понимаешь, дочка, я один. Совсем
один. Жены не было, детей Бог не дал. Некогда было — все в экспедициях,
все по маршрутам. А потом поздно стало. Друзья все перемерли, кто в
тайге сгинул, кто от водки, кто просто от старости. А я живу. И не могу
больше.
— Что не можешь?
— Пить не могу, — неожиданно сказал Егор. — Воду. Понимаешь, пью воду, а
она не утоляет. Горло дерет, в груди огонь, а внутри сухо. Доктора
говорили — это нервы. А какие нервы? Я здоров как бык. Сердце работает,
легкие чистые, давление — как у космонавта. Это не тело болит. Это душа,
понимаешь? Душа высохла от одиночества. Я хочу глоток... настоящий.
Такой, чтобы внутри все ожило. Чтобы я снова почувствовал, что живу.
Ведана долго смотрела на него. Потом поднялась и ушла в избу. Вернулась с
деревянным ковшом — простым, без резьбы, только почерневшим от времени и от того, сколько людей из него пили.
— Встань, — велела она.
Егор с трудом поднялся — ноги затекли, но он встал, опираясь на палку.
Ведана подошла к колодцу — не простому, а вырубленному в скале еще
древними людьми, с водой, которая не замерзала даже в самые лютые
морозы. Зачерпнула воды, но прежде чем отдать старику, наклонилась над
ковшом и начала шептать.
Слова были странные, незнакомые. Егор не понимал их, но чувствовал, как
воздух вокруг становится плотнее, как сами деревья, казалось,
поворачиваются к ним, прислушиваясь. Солнце пробилось сквозь тучи, и на
миг показалось, что в ковше зажглась маленькая радуга — перелилась всеми
цветами и погасла.
— Пей, — сказала Ведана, протягивая ковш.
Егор взял его дрожащими руками, поднес к губам и сделал глоток. Потом еще и еще. Вода была холодной — такой холодной, что, казалось, обжигает горло,
но одновременно мягкой. Чуть горьковатой от хвои, с привкусом утреннего
тумана, с легкой сладостью, как от брусники, с терпкостью кедрового
ореха. Но Егору показалось, что он пьет не воду — он пьет саму жизнь,
саму молодость, самую суть бытия.
Он допил до дна и замер. По щекам его потекли слезы, но он их не замечал.
— Слышу... — прошептал он. — Сердце бьется. Сильно так. Как в молодости. И... и тайгу слышу. Шум кедрача, реку... и себя слышу.
— Ты не воду пил, Егор, — сказала Ведана, забирая пустой ковш. — Ты
память свою пил. Ту воду, что я тебе дала, я собирала три года. Каждое
утро, на восходе, я собирала росу с трав. С тех полян, где ты, может
быть, когда-то сидел у костра с товарищами. С тех рек, где ты умывался
после трудового дня. С тех камней, на которые ты ступал, ища золото. В
этой воде — вся твоя жизнь, Егор. Все счастливые мгновения, которые ты
забыл. Я только напомнила воде, кого она должна вспомнить.
Егор опустился на колени. Не для того, чтобы поклониться, а просто ноги подкосились.
— Чем отблагодарить? — прошептал он. — Скажи. Все отдам. Жизнь отдам, если надо.
— Жизнь не надо. Она тебе еще пригодится. Я же сказала — историей плачу. Ты мне её уже рассказал. А теперь иди.
— Куда?
— К людям. У тебя ведь есть племянники? Внучатые? Помнишь про них?
Егор задумался, наморщил лоб.
— Есть... в Красноярске живут. Сын сестры двоюродной. Я его и не видел никогда. Да я им не нужен...
— Будешь нужен, — твердо сказала Ведана. — Иди к ним. Не с пустыми руками
— золото твое пригодится. Только не как плата за кров, не как покупка
родства. А как подарок от души. Скажешь: «Дедушка приехал, внукам
гостинцы привез». И все. Остальное само сложится.
Егор поднялся, вытер слезы рукавом ватника, поправил мешочек за пазухой. Поклонился Ведане в пояс — низко, как перед иконой.
— Спасибо тебе, дочка. Век не забуду.
— Иди, иди, — махнула рукой Ведана. — Солнце уже высоко, успеешь до вечера к тропе выйти.
И Егор пошел. Шел он ровно, не спотыкался, хотя дорога была трудная. А
Ведана смотрела ему вслед и думала: сколько еще таких высохших душ
бродит по свету, сколько стариков умирает от одиночества, хотя где-то
есть родная кровь? И радовалась, что смогла помочь.
Через полгода пришла весточка. Егор добрался до Красноярска, нашел
племянника. Тот сначала удивился, но принял, поселил у себя. А Егор,
оказалось, дело знает: помог племяннику участок под дом выбрать, воду
нашел, колодец вырыл. И теперь не один — внучата бегают, дедушкой зовут.
И жажды больше нет.
Благодарю, что дочитали!!!
Если есть время поставьте реакции на статью и напишите
комментарий, это поможет мне лучше писать для вас!!!
Предыдущая статья
Продолжение в следующей статье