Лето в тот год выдалось жаркое. Даже в тайге, где обычно прохладно, стояло марево. Воздух дрожал над полянами, комары и мошка тучами вились над водой, и даже вечером не становилось легче — духота стояла такая, что хоть топор вешай. Ведана собирала корни саранки на склоне, когда услышала плеск весел. Звук был неумелый, рваный — так гребет тот, кто впервые сел в лодку.
По Кынде поднималась лодка-долбленка. Такие лодки местные делают из осины — выдалбливают середину, распаривают борта над костром, вставляют
распорки. Лодка легкая, но валкая — непривычному человеку в ней не
удержаться. Гребла женщина — в ярком сарафане, кружевной кофте, и, что
самое удивительное, в лаковых туфельках на каблуке. Гребла она отчаянно,
но лодку крутило то влево, то вправо, и видно было, что еще немного — и
перевернется.
Ведана спустилась к воде, скинула на ходу босоножки из сыромятной кожи и вошла в воду по колено. Лодка ткнулась носом в берег, женщина покачнулась, но Ведана подхватила ее за руку и помогла выйти на сушу. Туфельки тут же
увязли в прибрежной грязи, женщина охнула, но, кажется, даже не заметила.
— Вы — Ведана? — спросила она, вылезая на берег и оглядываясь по сторонам
затравленным взглядом. — Мне в деревне сказали, вы поможете. Старуха
одна, баба Нюра, сказала: иди к Ведане, она последнюю надежду дает.
— Помогаю, — кивнула Ведана, привязывая лодку к коряге. — Только не на
берегу. Пойдем в избу, чай пить. Да ты вся дрожишь, хоть и жара.
В избе женщина села за стол, но к чаю не притронулась. Сидела, комкала в
руках кружевной платочек, всхлипывала, но молчала. Ведана не торопила —
налила чай в глиняную кружку, пододвинула миску с мёдом, сушёной
брусникой, положила ломоть хлеба, испечённого утром.
— Ешь, — сказала она. — С дороги надо есть. Разговоры потом.
Женщина послушно отломила кусочек хлеба, пожевала, запила чаем. Постепенно отпустило.
— Меня Матреной зовут, — начала она, отставив кружку. — Из города я, из
Канска. Замужем. Двадцать лет замужем, представляете? Двадцать лет.
Детей Бог не дал, зато хозяйство — полная чаша. Муж мой, Иван, кузнец. В
городе своя кузница, дело прибыльное, заказов — на год вперёд. Дом —
полная чаша, всё есть. А он... разлюбил, видно.
— Почему решила? — В глаза не смотрит, — Матрена всхлипнула. — Приходит с работы — молчит. Ест — не хвалит. Спать ложится — отвернётся к стене и молчит. Я к нему — а он будто не слышит. Я ему и так, и этак: и пироги пеку каждый день, и рубахи новые глажу, и себя наряжаю, и причёски делаю — всё без толку. — Матрена разрыдалась в голос, закрыв лицо платком. — Соседка, Агафья, сказала: приворотное зелье надо. Чтобы приворожить обратно, чтобы как собачка за мной ходил. Вы дадите? Я заплачу, сколько скажете. У меня деньги есть, муж не скупится.
Ведана помешала угли в печи длинной кочергой, подбросила сухого лиственничного полена — оно сразу занялось ярким пламенем.
— Приворотное зелье, говоришь... А ты знаешь, Матрена, что это такое на
самом деле? Не по сказкам, не по бабкиным рассказам, а по правде?
Матрена замерла, вытерла слёзы.
— Ну... травы какие-то... наговор...
— Травы, — усмехнулась Ведана. — Травы — это одно. А приворот — это
вмешательство в чужую волю. Это насилие над душой человеческой. Это как
камень на шею повесить человеку. Будет он с тобой, но сам не свой.
Иссохнет, пожелтеет, возненавидит тебя до смерти, а уйти не сможет — сил
не будет, привязка не пустит. Хочешь такого мужа? Чтобы он на тебя
смотрел и видел не жену, а тюремщицу?
Матрена побледнела так, что даже губы побелели.
— Нет... не хочу. Боже упаси. Но что же делать? Я без него пропаду! Я же его люблю! Двадцать лет вместе, я другой жизни не знаю!
Ведана поднялась, прошла в угол избы, где на полках, прикрытых холстиной,
стояли берестяные туески и глиняные горшочки. Долго выбирала,
принюхивалась к каждому, наконец взяла один, небольшой, перевязанный
суровой ниткой, с нацарапанным на глине знаком — что-то вроде колоса или
ветки.
— Вот тебе, — сказала она, протягивая горшочек Матрене. — Соль. Самая крупная, каменная, из моих запасов. Из тех мест, куда даже звери ходят лизать
солончаки, где земля сама соль родит.
Матрена растерянно взяла горшочек, повертела в руках.
— Соль? — переспросила она. — А при чём тут соль? Я соль и дома могу купить, у нас в городе её полно.
— Можешь, — согласилась Ведана. — Только дома у тебя соль мёртвая,
варёная, белая как смерть. А эта — живая. Но не в соли дело. А ты
послушай меня внимательно, Матрена. Ты говоришь — пироги печёшь мужу?
Каждый день?
— Каждый, — кивнула Матрена.
— Солишь их?
— Солю, как же без соли.
— А муж ест и не хвалит. А ты сама пробовала то, что печёшь? Честно, не спеша, пробовала?
Матрена задумалась, наморщила лоб.
— Да вроде пробовала... на вкус нормально. Не хуже, чем у людей.
— «Нормально» — это не хвала. Это пустота. «Не хуже, чем у людей» — это страх, что осудят. А ты для мужа печёшь или для людей?
Матрена открыла рот и закрыла. Такого вопроса ей никто никогда не задавал.
— Я... я не знаю. Для него, конечно.
— А почему тогда «не хуже, чем у людей»? Люди тут при чём? Ты для него
пеки, для него одного. И соли не жалей. Соль, которую я тебе дала, не
простая. Она собрана с тех мест, где люди счастливы были. С солончаков,
куда звери на водопой ходят и радуются воде. С берегов солёных озёр, где
птицы гнездятся и выводят птенцов. В ней — сила жизни, сила радости,
сила простого счастья. А теперь слушай главное.
Ведана села напротив, взяла Матрену за руки — те всё ещё дрожали, но уже не так сильно.
— Ты мужа не солью кормить должна. Ты себя ею корми. Понимаешь? Когда
стряпаешь — не жалей соли. Соли от души, с приговором. Соли и думай о
том, что ты живая, что ты женщина, что ты любишь. Соли и улыбайся. Соли и
радуйся тому, что у тебя есть муж, дом, руки, ноги, глаза. Соли и
чувствуй вкус жизни.
— А муж? — растерянно спросила Матрена.
— А муж рядом. Он видит тебя — не прислугу, не кухарку, не ту, что
суетится и ждёт похвалы. Он видит женщину, которая живёт полной жизнью,
которая радуется каждому мгновению, которая солит пищу и улыбается. И
ему самому захочется попробовать эту пищу. И посмотреть в твои глаза. А
глаза у тебя красивые, Матрена. От слёз опухли, красные, а под ними —
синева, как озёра глубокие в ясный день. Дай им высохнуть.
Матрена ушла через час, унося горшочек с солью, завёрнутый в чистую тряпицу, и новые мысли в голове. Шла она к лодке уже увереннее, не спотыкалась. А Ведана смотрела ей вслед и думала: поймёт ли? Дойдёт ли?
Через полгода пришла весточка. С оказией, с охотниками, которые шли мимо и завернули передать. Матрена кланялась и благодарила. Писала, что сначала
ничего не понимала, но делала, как велено. Солила щедро, с приговором,
улыбалась, перестала ждать похвалы. А через месяц заметила, что муж за
столом перестал молчать. Сначала просто спросил: «Что это ты сегодня
такая?». А потом... потом посмотрел в глаза. Впервые за много лет. И
сказал: «Знаешь, Матрёна, а пироги у тебя — как в детстве у матери.
Самые лучшие. Самые вкусные. Самые родные».
И всё наладилось.
Благодарю, что дочитали!!!
Если есть время поставьте реакции на статью и напишите
комментарий, это поможет мне лучше писать для вас!!!
Предыдущая статья