Не родись красивой 100
Подобные разговоры Кондрат вёл почти со всеми председателями колхозов, находившихся в его ведении. И везде слышал одно и то же: соглашались, кивали, признавались, что про стариков и впрямь позабыли. Те доживали свой век впроголодь, в холодных избах, без дров, без сил.
Через три дня к Кондрату явился посыльный.
—Кондрат Фролыч,, сказал он без предисловий,, в районе велели передать: вас там ждут.
Кондрат невольно выпрямился. В голове сразу же вспыхнули тревожные мысли. Он начал перебирать всё, где мог оступиться, где мог допустить ошибку. И почти сразу же упёрся в одно — в Ольгино дело. В ту самую подделанную справку. Она не давала покоя, не позволяла спать крепко. К тому же и Матвей… кто знает, не сорвалось ли у него где-нибудь лишнее слово?
От этих мыслей у Кондрата выступила испарина. Сердце тяжело бухало в груди.
А может, разговоры о стариках дошли до района? Может, сочли это самоуправством, излишней инициативой? Он ясно понимал: он — мелкая сошка, и любое отклонение от линии могло быть истолковано как вольнодумство.
Все эти догадки крутились в голове, но ни одна не была точной. Взволнованный, он явился в райком партии.
Семён Петрович Кислицын был человеком, которого Кондрат считал чуть более близким, чем остальные.
— Семён Петрович, — начал Кондрат с порога, поздоровавшись. — Прибыл по вашему распоряжению. Готов выполнить любое поручение.
Он стоял прямо, собранно, внутренне готовый к любому разговору.
— А, Кондрат, проходи, проходи! — Семён Петрович указал рукой на стул. — Тут, видишь ли, какое дело…
Кондрат внутренне подобрался.
— Забирают тебя от нас! — произнёс Кислицын.
— Забирают?.. — Кондрат не сразу понял смысл сказанного.
— Да. Забирают в ОГПУ. В Государственное политическое управление.
Кондрат смотрел непонимающе.
— Это, считай, вверх пошел, — продолжал Семён Петрович. — По своим качествам ты туда больше подходишь. Да и дело у тебя получается. Так что, желаю успехов. Делаем мы с тобой одно дело, просто теперь будем в разных местах. Может, ещё не раз пересечёмся.
— Куда же мне теперь? — спросил Кондрат, всё ещё не до конца осознавая услышанное.
— Ступай к Кириллу Семёновичу. Ты ему отчёты сдавал. Он в курсе, вопрос уже решённый.
Семён Петрович встал. Кондрат тоже поднялся. Они крепко пожали друг другу руки.
Выйдя на улицу, Кондрат глубоко выдохнул. Напряжение, сковывавшее его всё это время, медленно отпускало. Не разоблачили. Не нашли компромата. Просто — перевод. Новая служба. Новая ответственность.
Теперь он оказался в одной упряжке с Матвеем. Та же служба, та же власть, только задачи распределялись иначе, словно разные участки одного большого и тяжёлого механизма. Кирилл Семёнович говорил спокойно, без нажима, будто речь шла о деле давно решённом и не подлежащем сомнению.
Он объяснил Кондрату, что по роду новой деятельности тому предстоит заниматься борьбой с врагами народа. Сказал, что опыт у него уже есть, пусть и не слишком долгий, но показательный. Кондрат зарекомендовал себя с хорошей стороны: умел действовать решительно, не терялся, умел видеть суть.
Кирилл Семёнович пожал ему руку, крепко, по-деловому, и отпустил.
Кондрат принял этот перевод спокойно. Внутреннего смятения не было. Он давно для себя решил: куда партия скажет, туда и пойдёт. Вопросов не задавал. Знал: трудно было везде — и в деревне, и в городе. Он был готов ко всему.
**
Степанчук, начальник конвойного сопровождения поезда, собрал подчинённых к вечеру.
Сумерки уже легли на состав: окна потемнели, из щелей тянуло сыростью и железом, лампа под потолком давала скупой свет.
Степанчук стоял прямо. Говорил скупо, будто каждое слово у него было учтено заранее и внесено в ведомость.
— Ну что, товарищи… — начал он, оглядывая лица. — Подходим к нашему пересыльному пункту. Проехали без ЧП и происшествий — и это хорошо. Списки осужденных выверены. Вопросов к нам быть не должно.
Он не повышал голоса, но в этой спокойной ровности слышалась привычка распоряжаться судьбами — так же буднично, как распоряжаются сменой караула.
— На пересыльном пункте осужденных сдаём по акту. Выводить будем партиями — по несколько человек. Сдали партию — сразу ведём другую. Полагаю, целый день на сдачу-приём уйдёт.
Кто-то едва повёл плечом: целый день — беготня, крики, проверка, пересчёт голов; усталость будет не меньше, чем от дороги.
— При тюрьме есть конвойные казармы. Ночуем там. Дальше будем ждать распоряжения: то ли с этим составом дальше выдвигаемся, то ли куда в другое место. Но главное сейчас — сдать и отчитаться.
И подытожил не приказом — вопросом, который вовсе не приглашал к разговору:
— Все всё поняли? Вопросы есть?
Вагон на мгновение стал глухим. Вопросы здесь были не способом уточнить, а способом выдать себя. Никто не хотел выделиться.
Николай сидел и ничего не понимал.
Вернее, понимал, слишком ясно, слишком остро, и оттого не верил, словно слух его вдруг стал предателем. “Дальше… выдвигаемся…” — слова ударяли в виски, и с каждым ударом внутри поднималась тихая паника. Она стягивала горло, сушила во рту, заставляла смотреть в одну точку, чтобы не дать лицу дрогнуть.
Как это — уедем дальше?
А люди с поезда?.. останутся тут… в тюрьме?..
Он было открыл рот — почти машинально, по человеческой привычке спрашивать, когда не можешь принять услышанное. Но тут же сжал челюсти. Стиснул так, что боль отдавалась в скулах.
Нельзя.
Что-то выяснять у Михаила Михайловича — не было смысла. Это означало только одно: обратить на себя внимание. А внимание тут не бывает добрым. Оно бывает подозрительным.
ПРодолжение в 12-00