Глава 1
Глава 9
Лёня, подмигнув матери, поднял чемодан.
— Ты чего такая кислая? Радуйся, мать, сын жену нашёл. Наконец-то! — он не скрывал своего счастья. — Хватит нам по кустам прятаться, семью создавать пора. Намаялся я, мама. Не сегодня завтра пятый десяток разменяю, а всё один.
— Как один? — приподняла бровь Вера. — А я? А Лидка?
— Вы – это другое. А мне, как мужику, — он осёкся, взглянув на Лиду, стоящую в дверях комнаты. — Да что я тебе объясняю, сама всё понимаешь. Мам, комнату мою вскорости обновим. Надо бы вторую кровать туда поставить, комод перетащу… сундук твой…
— Зачем? — подпрыгнула на табурете Вера.
— Комната моя маловата будет. Твоя всё ж побольше.
— Это что ж, меня выселять, а сами в мою спаленку перебираться вздумали? — начала злиться Вера.
— А дети пойдут? — прищурился Леонид. — Как мы все разместимся? Мам, ну? Соображай.
— Дожилась, — встала Вера, вытирая краем платка губы, — родной сын от матери отказывается в пользу какой-то там старой девы.
— С чего это старой? — появилась в кухне Катя. — Старая здесь только вы, тетя Вера. Не забывайтесь. А у нас ещё вся жизнь впереди.
Вера, открыв рот, не нашлась что сказать. Приложив ладони к груди, ушла на улицу. Там, за углом дома, она села на брёвнышко под яблоней и горько заплакала. Никогда бы не подумала, что придётся родниться с семьей врагов, из-за которых по молодости натерпелась всякого…
— Верунчик, там тебя ждут, — Глаша, подруга Веры, забежала в хату. Схватив кружку со стола, набрала воды в ведре и залпом выпила.
— Кто? — молоденькая, тоненькая Верочка с длинной косой пришивала пуговицу к отцовской рубахе.
— Петька.
— Да ну его.
— А чего так? — Глаша поставила опустевшую кружку, выдвинула табурет из-под стола и села рядышком, наблюдая, как ловко подруга орудует иглой.
— Сопливый он. Зачем мне такой?
— Всего-то на три годка моложе. — покрутила плечами Глаша. — Слушай, я тут кое-что услыхала. Деды и бабки соседские языками чесали, а я оконце открыла и тихонько подслушиваю. Мол, батька Марфы в полицаи подался.
— Да ну-у-у, — не поверила ей Вера, опустив руки на колени, — не может быть.
— Правда, вот те крест, правда, — перекрестилась Глаша. — Вчерась к нам немцы заходили, а он с ними. Форма на нем странная, пиджак да брюки, а на груди метка.
— Полицайская?
— Немецкая. Носом водит, как надзиратель, щурится так, аж душа в пятки. Я на печке сидела с сестрёнкой, а он в каждую кастрюлю заглядывает, ворчит что-то. Мамка моя молочка им и хлебушка, немцы проклятые улыбаются, кивают, а у меня руки задрожали. Думаю, сейчас батьку нашего заберут, или корову, или…
— Предатель, — Вера закусила губу. — Сволочь продажная…
Из глаз уже постаревшей Веры потекли слёзы. Тяжелое время было, страшное. Каждый житель деревни молился за спасение, за родных, ушедших на войну, за жизнь свою…
Потом были расстрелы. Враги, уходя из деревни, перебили почти всё мужское население. И батьку её, и брата младшего. Отец Марфы никого не пощадил, даже некоторых стариков. А уж потом, когда Петьку призвали на фронт, сделал так, чтобы он остался в деревне. Потому что Марфа по нему сохла, потому что руки рабочие в доме нужны. Вера тогда чуть с ума не сошла, когда уже с Петькой сладилось, любовь у них неземная была. Чтобы Пётр остался жив, уговорила она его жениться на Марфе. Отец Марфы успел «сменить веру», перебежал на сторону красной армии, когда в деревню пришли освободители. В ту пору никто не мог сдать предателя, боялись, молчали, делали вид, что не он сгубил души невинные. А после, когда Вера поняла, что понесла от Петра, прятала живот, как умела. Утягивалась, носила платье широкие, но…
— Верка от немца забрюхатила! — закричала на всю улицу Марфа, задыхаясь от возмущения. — Гнать из деревни паскудницу! Предательница! Подстилка немецкая!!!
Кто-то поверил её словам, а кто-то заступился за бедную девушку. Срок был большой, но до родов оставалось два-три месяца. Вера, испугавшись расправы от руки своего грозного отца, напилась отвара специального и ушла в лес. Там она родила ребёнка, прикрыла его ветками сухими и вернулась домой…
— Прости меня, сыночек, — Вера Ивановна закусила зубами краешек платка, чтобы унять душевную боль, всколыхнувшую ее сердце. — Не могла я поступить иначе… Прости, родненький. Время тогда такое было…
— Мам, — Лёня выглянул из-за угла, — там Катя спрашивает, где у тебя подушки.
— На кровати, — еле слышно ответила ему мать.
— Я про новые спрашиваю.
Глаза Веры вспыхнули гневом. Она поднялась, расправила платок на плечах и повернулась к сыну.
— Знаешь что, сыночек, раз уж привёл свою бабу в дом, то и о приданом мог бы у нее спросить. Я не обязана ей свои подушки, одеяла да полотенца выдавать. Авось не в казарме живём. Где её пожитки? Чемоданчик старенький и на этом всё? С какого лешего ей приспичило до свадьбы в мой дом являться?
— Так это… ну-у-у, — Лёня почесал затылок, — с батькой она в контрах.
— А-а-а, ясное дело. Протестует Пётр? Небось меня с ног до головы помоями поливал, а ты стоял и молчком прислушивался? За мать не заступился?
— Никого он не поливал, — махнул Лёня рукой. — Он Катьку только… ну-у-у, обозвал и сказал, что может идти, куда хочет.
— Правда? — не поверила сыну Вера.
— Правда. Слушай, а ты-то тут при чем? Я знаю, что между вами кошка чёрная пробежала, но… Почему, а, мам? Что вы всё поделить не можете? Марфа Ильинична на тебя волком смотрит, Пётр Петрович, как услышит о тебе, сразу замолкает. Друг друга десятой стороной обходите. Может, расскажешь правду, а?
— Иди, в сундуке есть новая подушка, — отрезала Вера, не желая отвечать на его вопросы.
Лёня не стал больше расспрашивать её. Развернулся и ушёл в дом. Вера, услышав громкий смех Катерины и Лиды, нахмурила брови.
— Вражина.
Она взяла лейку и отправилась поливать огород.
***
Вот уже неделя прошла, как Катя живёт в доме Веры Ивановны. В свой дом заходит только тогда, когда отец на работе. Поговорит вечерком с матерью, выслушает её причитания, махнёт рукой и возвращается к будущей свекрови. Комнатами всё-таки пришлось обменяться. Теперь Катя хозяйничает в большой, просторной спаленке, в которой расставила всё по своему усмотрению. Салфеточек вязаных на столе разложила, в шкафу развесила свои наряды. По хозяйству особо не помогает, на это Лидка есть, а вот готовить Катя любит. Как оказалось, от Лидки на кухне толку мало. Не умеет девка стряпать. Некому научить было. Но Катя и не обижается, сама варит, жарит, сама пироги печёт.
— Лид, а ты когда пополнения ждёшь? — однажды спросила Катя, когда Лида стояла у стола и смотрела, как будущая жена дядьки замешивает тесто для капустника.
— К-какое п-по-пополнение? — опешила Лида, пятясь спиной к стене.
— Как какое, обыкновенное, — улыбнулась Катя. — Ты ж в положении. Я это сразу заметила, когда с тобой познакомилась. — Ну? Кого больше хочешь, пацана или девку?
Лида почувствовала, как колючий комок подкатил к горлу. Ей стало страшно. Она обняла живот, прислонившись спиной к стенке, и замерла.
— Чего молчишь? – не отставала Катя. — А отец-то кто? Местный или из ваших?
Лида не смогла проронить и слова. Её лицо, до этого розовое и улыбчивое, в мгновение ока стало белее мела.
— Какое пополнение? Какие мальчики и девочки? — раздалось в кухне за спиной Кати.
Весь этот разговор услышала Вера Ивановна, пришедшая за мылом и собиравшаяся простирнуть кое-что из белья.