Елена Николаевна всегда жила с твёрдой уверенностью: всё делает правильно. Сорок лет — ни шагу в сторону, ни одной трещины в привычном мире.
Сама подняла сына, когда Гена вдруг исчез из её жизни. Просто перестало биться его сердце. В пятьдесят три года, в тот серый, промозглый март.
Максим тогда только-только отпраздновал выпускной из университета. Не сломалась. Собрала себя, как собирают упавшую чашку. Аккуратно, чтобы ни один осколок не потерялся. И сына собрала. Выправила. Выпустила в мир.
А потом, когда вроде всё устоялось, он однажды привел в дом Дарью.
Дарья была из тех женщин, про которых говорят «сама себе на уме». Двадцать один год, маркетолог, стрижка до плеч, смеётся громко — не жеманно, а по-настоящему, запрокидывая голову.
Максим смотрел на неё так, что Елене становилось немного не по себе. Не от ревности. Нет, она себе в этом никогда бы не призналась. Просто... непривычно было видеть сына таким. Рассеянным. Счастливым чужим счастьем.
На свадьбе Елена держалась хорошо. Пила шампанское, танцевала с двоюродным братом Гены, говорила тост: короткий, достойный. Мама Дарьи шепнула ей: «Вы такая стойкая». Елена улыбнулась и подумала: ты не представляешь.
Первые месяцы шли осторожно, как по льду. Елена звонила по воскресеньям, не чаще. Приходила в гости по приглашению. Привозила пироги: Максим обожал с капустой. Дарья благодарила, резала пирог ровными кусками и ставила чайник. Всё было прилично.
Потом родилась Соня.
И вот тут лёд треснул.
Соне исполнилось четыре месяца, когда Елена приехала и обнаружила: девочка одета в синтетический комбинезон. Яркий, с уточками, явно из какого-то онлайн-магазина.
— Дашенька, это же не хлопок.
— Хлопково-полиэстеровый микс, — ответила Дарья, не поднимая глаз от телефона. — Мягкий, проверяла.
— Детям нельзя синтетику. Кожа не дышит. Я завтра привезу. У меня есть чудесные ползунки, ещё от Максима, настоящий советский хлопок, там качество...
— Спасибо, — сказала Дарья. И голос у неё был ровный, но Елена почувствовала в этом «спасибо» целую стену.
Ползунки она привезла. Дарья убрала их в ящик. Соня продолжала носить уточек.
Елена об этом не забыла.
Потом был холодильник.
Елена Николаевна зашла. Максим сам позвонил, попросил забрать документы: задерживался на работе. Дарья была дома, открыла дверь, провела на кухню. Пока та искала папку, Елена машинально открыла холодильник. Просто поставить молоко, которое привезла.
Внутри было: йогурт, три яйца, половина луковицы в пакете и какой-то контейнер с непонятным содержимым. Елена смотрела на эти одинокие три яйца так, словно они лично её предали.
— Дашенька, вы же обедаете? Деньги у вас есть?
— Обедаем. — Дарья стояла в дверях кухни, папка в руках, и смотрела прямо. — Мы заказываем иногда. Или я готовлю в выходные, замораживаю. И деньги есть.
— В выходные. — Елена поставила молоко и закрыла холодильник с таким видом, будто закрывала крышку гроба. — Понятно.
— Что вам понятно?
Помолчали. В тишине тикали часы. Те самые, которые Елена подарила на новоселье.
— Ничего, — сказала Елена. — Ничего, деточка.
Вечером она позвонила Максиму и сказала, что «у Дарьи, конечно, своя голова, но семья это не ресторан, и детей на заморозке не поднимают». Максим вздохнул и сказал: «Мама, ну Соня ещё грудная». Елена сказала: «Я к слову».
Дарья в тот вечер мыла посуду и думала: она открыла мой холодильник. Она. Открыла. Мой. Холодильник. Молча пересчитала яйца. Их было три. И зачем-то переложила луковицу на другую полку.
Ваза разбилась в четверг.
Старая, зеленоватого стекла, с дачи в Малаховке. Гена купил её на местном рынке ещё в девяностые, просто потому что понравилась. Елена берегла её не потому, что ваза была дорогой. Она берегла её, потому что в последнее лето перед смертью Гена поставил в неё букет любимых ромашек и поцеловал её в висок. Счастливо засмеялась, и больше такого не было. Через пару дней его не стало.
Дарья задела её локтем, когда переставляла цветы. Просто задела и ваза упала.
Звук был короткий. Осколки разлетелись по подоконнику и мелким бисером усыпали пол.
— Боже, — сказала Дарья вслух. И потянулась за веником. Собирала осколки и думала: скажу сразу, честно. Это был несчастный случай. И одновременно думала: она всё равно решит, что я нарочно. Она всегда так решает. И ещё тихо, почти шёпотом внутри: прости меня, незнакомый Гена. Я правда не хотела.
Елена узнала от Максима. Приехала на следующий день, увидела пустой подоконник и спросила спокойно, слишком спокойно: «Где ваза?»
Дарья объяснила. Елена кивнула. Ушла в комнату к внучке. Пробыла там двадцать минут. Дарья слышала, как она тихо разговаривает с Соней, и в этом голосе было что-то такое, от чего защипало в горле. Потом попрощалась и уехала.
Неделю не звонила Дарье совсем. Максиму говорила: «Всё хорошо, я просто устала». Максим не верил, но не знал, что делать. Он вообще многого не говорил жене. Что брал у матери деньги на покупку машины, так и не сказал об этом Дарье. Говорил себе: «Потом. Как-нибудь потом». Потом всё не наступало.
Дарья убрала осколки вазы в маленькую коробку и положила в ящик стола. Сама не знала зачем.
Татьяна появилась в её жизни будто бы между делом, совсем не кстати. Как неожиданный штрих на давно знакомом портрете. Они с Еленой были связаны студенческим прошлым. Где-то на задворках памяти до сих пор стоял смех в общежитии. Чай в пластиковых кружках и ночные разговоры о «будущем, которое непременно будет».
Татьяна была всегда особенной: тихая, умеющая слушать так, что рядом с ней невольно хочется рассказывать правду, даже если сам себе врёшь. Теперь она работала семейным психологом и приезжала в гости, когда в жизни Елены что-то начинало выбиваться из привычного ритма.
В тот день Татьяна вошла аккурат в момент, когда Елена пыталась поговорить с Максимом. Тот разговор был как затянутая струна. Голос срывался, паузы были такими вязкими, что в них можно было утонуть. Татьяна не отошла, не стала делать вид, что ничего не слышит. Только поставила два глиняных бокала на стол, разлила крепкий чай и молча присела. Словно просто дожидалась подходящего момента.
— Лена, ты боишься её? Или злишься?
— Кого? — автоматический отклик. Но по глазам было видно: поняла.
— Дарью, — спокойно повторила Татьяна. — Ты боишься её или злишься на неё?
Елена несколько секунд настойчиво смотрела в чашку, будто искала там ответ. Потом медленно выдохнула:
— Злюсь.
— А за что? — голос Татьяны был без осуждения, терпеливый.
Долгая пауза, наполненная стуком дождя по подоконнику.
— За то, что она забирает его, — вырвалось у Елены. — Кажется, по чуть-чуть, по капле. А теперь... теперь будто у меня совсем мало осталось.
Татьяна кивнула и ничего не сказала. Потом, уходя, оставила на столе листок бумаги.
— Напиши ей письмо. Не отправляй, просто напиши. Из-за чего ты её боишься. Что в ней ценишь. Хоть что-нибудь одно.
Елена посмотрела на листок. Хмыкнула. Убрала в ящик.
Достала через три дня. Писала долго, скомкано. Очень старалась не показать, как тебе больно. А тут вдруг прорвало. Писала все, что наболело. Что не могла высказать вслух. Да и не сказала бы никогда. А тут словно плотину прорвало.
Татьяна позвонила Максиму и попросила передать Дарье такой же листок с такой же просьбой. Максим не понял зачем, но передал.
Дарья написала быстро, злобно, потом смяла. Написала снова: медленнее. Потом убрала и не перечитывала два дня. Потом перечитала.
Боюсь, что она никогда не увидит во мне человека. Только угрозу. Что бы я ни делала — буду виновата. Что Максим однажды встанет между нами, и это сломает его.
Что ценю... — она задумалась надолго. — Она его вырастила одна. Это что-то стоит. Это очень много стоит.
Елена писала дольше. Несколько раз начинала сначала.
Боюсь, что стану лишней. Что он забудет, как я варила ему какао в термос. Как отказывала себе во всем, только бы отправить его на соревнования. Что некому будет помнить Гену таким, каким я его помню. Что она уведёт его куда-то, куда мне нет дороги.
Что ценю... Она любит его. Это видно. Она не притворяется.
Татьяна прочитала оба письма: с разрешения обеих. Ничего не прокомментировала. Только сказала каждой из них одно и то же:
— Теперь ты знаешь, что воюете не друг с другом. Вы воюете со страхами.
Гроза случилась в ноябре.
Елена позвонила Максиму поздно вечером и нарвалась на разговор. Говорил с Дарьей и не заметил как случайно нажал на телефон. Не знал, что мать уже на линии. Елена услышала несколько фраз. Ничего страшного, в общем-то Дарья говорила, что ей нужно пространство, что каждый визит превращается в инспекцию, что она так больше не может. Голос у неё был не злой. Просто усталый.
От усталого голоса почему-то стало больнее, чем от злого.
Елена положила трубку и сидела в темноте час. Потом позвонила снова и сказала сыну всё, что думала. Про неблагодарность. Про жертвы. Про то, что она отдала жизнь, а её теперь выталкивают, как сквозняк: открыл дверь, и нет тебя.
И тут Максим впервые не стал сглаживать.
— Мама, ты знаешь, что не сказал Дарье о том, что брал у тебя деньги на машину?
Пауза.
— Знаю, — сказала Елена.
— Это было неправильно. С обеих сторон. Мы оба виноваты.
Он выслушал то, что она ещё говорила. Помолчал. Сказал: «Мам, я перезвоню» — и не перезвонил.
Поругались с Дашей. Ночью уехал к другу. Просто сел в машину и уехал, потому что внутри стало слишком тесно. Достали. От двух женщин, от вины, от невозможности разорваться надвое и каждую половину быть счастливым.
Дарья уснула рядом с малышкой. Не видела, как муж ушел. Обнаружила пустую сторону кровати в три ночи и прочитала сообщение: «Мне нужно подумать, всё хорошо, не беспокойся». Долго смотрела в телефон, потом написала: «Хорошо». И не спала до утра.
Елена тоже не спала.
Утром Максим приехал к матери.
Выглядел усталым: не злым, а именно усталым, как человек, который нёс что-то тяжёлое и наконец поставил на землю.
— Мама, хочу поговорить. По-настоящему.
Поставила чайник. Дождался, пока она сядет.
— Я тебя люблю. Это не обсуждается и не меняется. И никогда не изменится. Но я не могу больше быть посередине. Дарья и Соня моя семья. Ты тоже моя семья. Но ты не можешь быть центром всего этого. Понимаешь?
— Я никогда не претендовала...
— Мам.
Она замолчала.
— Я знаю, что тебе страшно. Я знаю, что после папы... — он помолчал. — Я знаю. Но я не могу заменить тебе всё. И Дарья не твой враг. Она просто другая. И это обычное дело. Мы все разные.
Елена смотрела на сына и видела Гену. Тот же разворот плеч, та же привычка смотреть прямо, не уводить взгляд, когда говорит важное. Подумала: вот как это бывает. Сначала теряешь мужа. Потом боишься потерять его отражение.
— Мне страшно стать лишней.
— Знаю. Но ты не станешь. Обещаю.
Она не заплакала. Просто кивнула. И взяла его за руку. Как брала, когда был маленьким и боялся темноты.
Дарья позвонила через день.
— Елена Николаевна, хочу предложить кое-что. Раз в две недели семейный обед. У вас или у нас, по очереди. Каждый готовит что-то своё. Без условий и без инспекций. Просто еда и разговор.
Долгая пауза.
— Я делаю пирог с капустой, — сказала Елена.
— Максим говорил. — В голосе Дарьи было что-то похожее на улыбку. — Он говорит, что лучше вашего нигде нет.
— Рецепт от бабушки. — Пауза. — Могу научить. Если захочешь.
Теперь молчала Дарья.
— Хочу, — сказала она.
Первый совместный обед прошел скомкано. Говорили о погоде, о зубах, которые болезненно прорезываются у Сони, о пробках. Елена трижды начинала давать советы и дважды останавливала себя на полуслове. Это было ощутимо, и Дарья молча засчитала это как победу обеих.
Второй прошёл лучше.
К пятому уже спорили о том, когда Соне давать мультики. Это был настоящий спор, не война, а именно спор, после которого обе остались при своём мнении, но почему-то обе улыбались.
В марте Елена сказала Максиму, что у неё нашли что-то с сердцем. Небольшие проблемы. Врачи говорят, что под наблюдением, не критично. Максим побледнел. Дарья, которая стояла рядом, взяла Елену за руку. Просто взяла, без слов.
Елена посмотрела на эту руку. На аккуратные ногти, на тонкое кольцо. То самое, которое Максим надевал ей год назад. Подумала: вот как выглядит человек, которого я столько времени считала врагом.
— Спасибо, — сказала она. И это было не вежливое «спасибо», как в самом начале. Это было другое.
Через полгода после того ноябрьского скандала Елена приехала с небольшим свертком.
Внутри была вышивка. Старая, в деревянной рамке: ромашки на голубом фоне, аккуратные крестики, выцветшие только чуть-чуть по краям. Работа её матери.
— Передай Соне, — сказала она Дарье. — Когда вырастет. Пусть знает, что это было в нашей семье.
Дарья взяла вышивку. Помолчала. Потом вышла на минуту и вернулась с маленьким конвертом.
— Это ваше, — сказала тихо. — Я написала.
Елена открыла конверт. Внутри лежало письмо благодарности. За все. За уроки. За общение. За любовь.
Долгая пауза. Очень долгая.
— В нашей семье, — повторила Дарья. — Я скажу ей.
На кухне Максим делал кофе и краем уха слышал этот разговор. Он не вышел — просто стоял и смотрел в окно. Думал, что, наверное, так и выглядит то, ради чего стоило не сдаться.
На фотографии с дня рождения Сони, ей исполнился год, две женщины стоят рядом. Елена держит девочку, Дарья обнимает Елену за плечи. Обе смеются: по-настоящему, не для камеры. Максим стоит чуть в стороне и улыбается так, будто только что выдохнул что-то, что держал очень долго.
Сражение женщин не закончилась громом и молнией. Закончилась пирогом с капустой, вышивкой в деревянной рамке. Словами, которые каждая из них написала на листке бумаги и никому не показала. Кроме той, которой это было нужнее всего.
Два берега. Одна река. И мост, который строят не сразу: по одной доске за раз.
Читайте сейчас: