Часть 1
23 февраля 1987 года. День Советской Армии. Лесопарк «Лосиный остров». Северо-восточная окраина Москвы. Температура минус девятнадцать. Время шесть часов сорок минут утра.
Дворник хозяйственного управления Моссовета Геннадий Прохорович Сытин, 58 лет, вышел на привычный маршрут. Тридцать лет он мел эти дорожки — летом от листьев, зимой от снега. Тридцать лет видел одно и то же: студентов с лыжами, собачников, влюблённые парочки. Сегодня он увидел другое.
Позже Сытин скажет следователю, заикаясь и прикуривая третью папиросу трясущимися руками:
— Я сначала подумал — манекен. Знаете, выбрасывают иногда с витрин. Голубое такое пятно на снегу. Красивое даже. А потом подошёл ближе и...
Это был не манекен. Тело молодой женщины лежало в овраге, присыпанное свежим снегом.
Шуба из голубой норки. Такая стоила, как автомобиль «Жигули», а то и дороже. Золотые серьги с изумрудами — не бижутерия. Настоящие камни играли даже в сером утреннем свете. Маникюр — профессиональный, свежий, темно-вишнёвый лак без единой царапины. И никакого лица.
Сытин добежал до телефона-автомата за четыре минуты. Для 58-летнего человека с больным сердцем — почти олимпийский рекорд.
Судебно-медицинский эксперт Марк Ефимович Ройзман прибыл на место в восемь часов пятнадцать минут. Невысокий, сутулый, с вечно красными от недосыпа глазами. Он вскрывал трупы в московском морге уже двадцать три года. Видел всякое, но сейчас, присев на корточки над телом, он непроизвольно поморщился.
— Лицо уничтожено множественными ударами тупого предмета, — диктовал он в портативный магнитофон электронику. — Предположительно, молоток. Нанесено не менее сорока ударов. Характер повреждений указывает на то, что удары наносились после наступления смерти. Причина смерти предварительно — удушение.
На шее видны странгуляционные борозды. Он замолчал, наклонился ближе.
— Борозда двойная, не руки. Что-то тонкое и прочное. Шёлковый шарф, возможно? Или чулок?
Молодой следователь из местного РОВД, бледный как снег вокруг, отошёл за дерево. Ройзман слышал, как его рвёт.
— Первое дело?
— Да!
— Привыкнешь.
Ройзман знал, что врёт. К такому не привыкают. Просто учатся не показывать. Кто-то очень не хотел, чтобы её опознали. Сорок ударов — это не убийство. Это ритуал. Это личное. Но убийца допустил ошибку.
В кармане шубы, во внутреннем шве, криминалисты обнаружили квитанцию из ателье «Люкс» на улице Горького, того самого, куда простым смертным вход был заказан. Ателье обслуживало только жён и дочерей высшей номенклатуры. Квитанция была выписана на имя М. Воронцовой.
---
В одиннадцать часов того же утра майор государственной безопасности Виктор Сергеевич Холодов сидел в своём кабинете на третьем этаже здания на Лубянке и читал рапорт о спекуляции джинсами в ГУМе. Дело было скучным, мелким, недостойным его звания, но именно такие дела ему теперь поручали. После Афганистана, после того рапорта.
Холодов потёр шрам на левой руке — память о Панджшерском ущелье, осень 83-го, — и посмотрел в окно. Серое московское небо, серое здание, серые люди внизу, спешащие по серым тротуарам. Ему было сорок два года. Двадцать из них он отдал комитету. Несколько благодарностей, медаль за боевые заслуги, досрочное звание майора.
А потом один рапорт. Четыре страницы машинописного текста о том, что происходило в кишлаке Дарваз в сентябре 1984-го. О том, что делали там не душманы, а свои. Рапорт лег на стол генерала Федорчука и умер там. А карьера Холодова умерла вместе с ним.
Теперь он занимался джинсами, видеомагнитофонами, иконами, которые пытались вывести за границу. Мелочь, шелуха. Работа для лейтенанта, не для майора с боевым опытом.
Телефон на столе зазвонил.
— Холодов, — сказал он в трубку.
— Виктор Сергеевич, зайдите к полковнику Дроздову.
Холодов положил трубку и несколько секунд смотрел на неё. Дроздов его не вызывал уже полтора года. С тех пор, как лично объяснил, что твоя правда, Холодов, никому не нужна, а вот твоя голова на плечах пока ещё нужна. Что-то изменилось.
Кабинет полковника Дроздова был точной копией сотни таких же кабинетов в этом здании. Портрет Дзержинского, красное знамя, массивный стол, графин с водой. Отличие было одно. На столе лежала папка с красной полосой. Гриф особой важности.
Дроздов был грузным человеком с лицом бульдога и маленькими, неожиданно умными глазами. Он не предложил Холодову сесть.
— Знаешь, что это?
Он положил ладонь на папку.
— Никак нет, товарищ полковник.
— Труп. Женский. Найден сегодня утром в Лосином острове. МВД начало работать, но два часа назад дело у них забрали.
Холодов молчал, ждал.
— Забрали, потому что опознали тело. Точнее, опознали шубу и украшения.
Дроздов открыл папку, пододвинул к Холодову фотографию.
— Марина Дмитриевна Воронцова, двадцать три года. Студентка МГИМО, пятый курс. Дочь...
Он сделал паузу.
— Дочь заместителя министра внешней торговли СССР Дмитрия Алексеевича Воронцова.
Холодов посмотрел на фотографию. Красивая девушка с тёмными волосами и надменным изгибом губ. Фото было с какого-то приёма. Вечернее платье, бриллианты, бокал шампанского в руке.
— Почему я? — спросил он.
Дроздов усмехнулся. Это была нехорошая усмешка.
— Потому что дело грязное, Холодов. Очень грязное. Девочка из высшей номенклатуры убита зверски, лицо уничтожено. Знаешь, что это значит?
— Убийца её знал.
— Именно. И, скорее всего, убийца из её круга. Из того же круга, где папы — зам.министры, а мамы — народные артистки.
Дроздов побарабанил пальцами по столу.
— Наверху хотят, чтобы это дело расследовал человек, не заинтересованный, без связей, без амбиций, без карьеры, которую жалко потерять.
Холодов понял.
— Козёл отпущения.
— Можешь называть это так, — Дроздов пожал плечами. — А можешь назвать это шансом. Если раскроешь — вернёшься в люди. Если нет... Ну, джинсы в ГУМе тоже кто-то должен считать.
Он протянул Холодову папку.
— Вот материалы. Осмотр места, предварительное заключение эксперта, список личных вещей. Начнёшь с её окружения. Подруги, однокурсники, любовники. Только тихо, Виктор Сергеевич. Очень тихо. Если наследишь — тебя не просто уволят, тебя сотрут.
Холодов взял папку. Она была неожиданно тяжёлой.
— Товарищ полковник, — сказал он уже у двери. — Что, если след приведёт наверх? Очень наверх.
Дроздов долго смотрел на него.
— Тогда, Холодов, ты вспомнишь, что произошло с твоим афганским рапортом. И сделаешь выводы.
Вечером того же дня Холодов сидел в своей однокомнатной квартире на Красносельской и читал материалы дела. Марина Воронцова, двадцать три года, единственная дочь. Мать умерла, когда девочке было четырнадцать. Отец, Дмитрий Алексеевич Воронцов, заместитель министра, курирует торговлю с капиталистическими странами. Квартира в высотке на Котельнической набережной. Дача в Жуковке. Личный водитель. Счёт в «Берёзке». Всё, о чём обычный советский человек мог только мечтать.
Последний раз её видели живой двадцать первого февраля, в субботу, около одиннадцати вечера. Она выходила из ресторана «Арагви» в компании друзей. Имена друзей в деле не указывались, только приписка от руки «Установить».
Холодов достал из ящика стола блокнот. Открыл чистую страницу. Написал: «Кто были друзья? Почему МВД не установило?» Он знал почему. Потому что друзья, скорее всего, были из таких семей, куда милиция соваться боялась. А он, Холодов, не боялся. После Паншера уже нечего было бояться.
Он перевернул страницу и написал второй вопрос: «Сорок ударов по лицу после смерти. Зачем?» Убийца не просто хотел скрыть личность жертвы. Он хотел уничтожить её лицо, её красоту, её надменную улыбку. Это была ненависть. Личная, выстраданная, долго копившаяся ненависть.
Холодов закрыл блокнот и посмотрел в тёмное окно. Где-то в этом городе, в тёплой квартире с хрустальными люстрами и финской мебелью, сейчас сидел убийца. Пил коньяк. Смотрел программу «Время». Может быть, даже улыбался. Он был уверен, что неприкасаем.
— Посмотрим, — подумал Холодов.
Он открыл вторую страницу материалов — список личных вещей погибшей. Шуба, серьги, кольцо, часы «Картье», сумочка из крокодиловой кожи и записная книжка. Маленькая, в кожаном переплёте с золотым обрезом. Холодов нашёл её в приложении к протоколу — ксерокопии страниц. Имена были записаны инициалами, но телефонные номера — полностью.
Он начал выписывать номера в блокнот. Первые три цифры — код АТС. По ним можно определить район. Все номера начинались одинаково: 203, 291, 299. Центр. Кремлёвские АТС. Номера, которые давали только избранным.
Холодов медленно выдохнул. Дело было даже грязнее, чем предупреждал Дроздов.
Утро двадцать четвёртого февраля встретило Холодова очередью в справочном бюро Мосгорсправки. Он простоял сорок минут, слушая, как старушки впереди выясняют адреса внуков и бывших соседей. Когда подошла его очередь, усталая женщина за окошком даже не подняла глаз.
— Слушаю.
Холодов положил на стойку удостоверение. Красная корочка с золотым гербом. Женщина подняла глаза, моргнула, выпрямилась.
— Мне нужны адреса по номерам телефонов. Шесть номеров. Срочно.
— Товарищ майор, такие запросы оформляются через...
— Срочно, — повторил он мягко.
Через пятнадцать минут у него был список. Шесть имён, шесть адресов. Все в радиусе трёх километров от Кремля.
Первый адрес привёл его в сталинскую высотку на Котельнической набережной. Квартира 87. Астаховы. Холодов изучил табличку на двери — латунную с гравировкой. Не как у всех, штампованную. Сделанную на заказ. Он позвонил. Дверь открыла домработница в белом переднике. За её спиной Холодов увидел прихожую размером с его однокомнатную квартиру: паркет «ёлочкой», зеркало в резной раме, вешалка с тремя шубами.
— Вам назначено? — спросила домработница с интонацией, которая ясно говорила: «Вам не назначено и быть не может».
— КГБ, — Холодов показал удостоверение. — Мне нужен Кирилл Андреевич Астахов.
Домработница побледнела. Три буквы действовали безотказно, даже здесь, в квартирах небожителей.
— Кирилл Андреевич отдыхает. После вчерашнего...
— Разбудите.
Кирилл Астахов появился через двадцать минут. Холодов ждал в гостиной, разглядывая корешки книг в застеклённом шкафу: Хемингуэй на английском, Камю на французском, полное собрание сочинений Ленина — нетронутое, для декорации.
— Доброе утро!
Голос был приятным, хорошо поставленным. Холодов обернулся. Перед ним стоял молодой человек двадцати трёх лет. Высокий, с тёмными волосами и правильными чертами лица. Одет в халат из синего шёлка, под которым угадывалась белая футболка. На ногах домашние туфли из мягкой кожи. Но Холодов смотрел не на одежду. Он смотрел в глаза. Глаза были карими, тёплыми, располагающими. Глаза человека, который привык нравиться, который знает, что нравится, и пользуется этим с рождения. И где-то в глубине этих тёплых глаз Холодов увидел что-то ещё. Что-то холодное и неподвижное, как камень на дне колодца.
— Майор Холодов, — представился он. — У меня несколько вопросов о Марине Воронцовой.
Лицо Астахова изменилось. Брови сошлись, губы дрогнули. Идеальная маска скорби.
— Марина... — он покачал головой. — Я до сих пор не могу поверить. Мы узнали только вчера. Весь день звонили друг другу, не могли понять.
— Вы были близки?
— Мы все были близки. — Астахов жестом пригласил сесть. — Наш круг. Мы знаем друг друга с детства. Одни школы, одни лагеря, одни дачи. Марина была... Она была как сестра.
Он сел напротив Холодова. Поза расслабленная, открытая. Ни одного признака нервозности.
— Кто входил в ваш круг?
Астахов чуть помедлил.
— Это важно для следствия?
— Всё важно.
— Хорошо.
Он начал загибать пальцы.
— Я, Марина, Денис Осипов — его отец в ЦК, Женя Калинин — из семьи дипломатов, Лена Савельева — дочь генерала из Генштаба, Антон Мельников — отец замминистра культуры. Нас шестеро. Было шестеро.
Шесть номеров в записной книжке, шесть имён. Всё сходилось.
— Когда вы видели Марину в последний раз?
— Двадцать первого, в субботу. Мы отмечали у Дениса день рождения его сестры.
— Во сколько разошлись?
— Около полуночи, может, чуть позже.
— Марина уехала одна?
Астахов снова помедлил. Холодов заметил, как его пальцы чуть дрогнули на подлокотнике.
— Не знаю. Я уехал раньше. Мне не здоровилось.
«Ложь», — отметил Холодов. «Первая явная ложь».
— У Марины были враги? Кто-то, кто желал ей зла?
Астахов рассмеялся. Смех был лёгким, искренним, располагающим.
— Майор, вы видели Марину? Фотографии хотя бы? Она была совершенством. Красивая, умная, из хорошей семьи. Её обожали. Все обожали.
— Кто-то обожал недостаточно. Её убили.
Смех оборвался. Астахов посмотрел на Холодова долгим, изучающим взглядом. Впервые за весь разговор без маски.
— Вы думаете, это кто-то из нас?
— Я ничего не думаю. Я собираю факты.
— Факты, — повторил Астахов задумчиво. — Знаете, майор, я учусь в МГИМО, на дипломата. Нас учат читать людей. И я вижу, что вы необычный следователь.
— В каком смысле?
— В том смысле, что вам не страшно. — Астахов улыбнулся. — Обычно люди, которые приходят к нам, к нашим семьям, они нервничают, потеют, извиняются за беспокойство. А вы сидите так, будто это ваша квартира, будто вам всё равно, чей я сын.
— Мне всё равно, — согласился Холодов.
— Интересно. — Астахов откинулся на спинку кресла. — Интересно и... неразумно. Но это ваш выбор.
Он встал, давая понять, что разговор окончен.
— Я помогу, чем смогу. Мы все поможем. Марина была нашим другом, и мы хотим, чтобы убийцу нашли. Но майор...
Он подошёл к Холодову почти вплотную. Пахло дорогим одеколоном, чем-то французским, с нотами сандала.
— Будьте осторожны с обвинениями. Мой отец — заместитель министра внешней торговли. Он очень не любит, когда беспокоят семью. И у него много друзей. В разных ведомствах.
Холодов встал. Они были одного роста, и он смотрел прямо в тёплые карие глаза с ледяным камнем на дне.
— Спасибо за предупреждение, — сказал он ровно. — И за уделённое время.
Астахов улыбнулся, ослепительно, обезоруживающе.
— Всегда рад помочь органам.
На улице Холодов закурил, глядя на серую громаду высотки. Двадцать лет в КГБ научили его многому. Он видел убийц — десятки убийц. Крестьян, которые зарубили соседа из-за межи. Рабочих, которые зарезали собутыльника из-за бутылки. Душманов, которые убивали ради идеи, ради Аллаха, ради мести. Но такого он ещё не видел. Кирилл Астахов не нервничал, не потел, не путался в показаниях. Он вёл разговор как партию в шахматы — спокойно, расчётливо, с удовольствием. И этот взгляд в конце — это «будьте осторожны». Не угроза от испуганного человека. Совет от человека, который точно знает, что неприкасаем.
Холодов достал блокнот и записал: «Астахов К.А. лжёт про вечер 21 февраля. Знает больше, чем говорит. Не боится».
«Почему не боится?» — он затушил сигарету. Оставалось ещё пять адресов, пять друзей из круга золотых. Но Холодов уже знал, что найдёт. Ту же уверенность, ту же вежливую снисходительность, то же ледяное спокойствие людей, которые родились над законом и не представляют, что может быть иначе.
Он двинулся к метро, когда почувствовал взгляд. Обернулся. В окне восьмого этажа, за тюлевой занавеской, стоял силуэт. Смотрел вниз. На него. Холодов не отвёл глаз. Силуэт не двинулся. Так они стояли несколько секунд: следователь на заснеженном тротуаре и молодой человек в шёлковом халате за стеклом. Потом Холодов развернулся и пошёл к метро. Он знал — игра началась. И впервые за три года он чувствовал себя живым.
В тот же вечер в квартире на Котельнической зазвонил телефон. Кирилл Астахов снял трубку.
— Да?
— Это я, — голос Дениса Осипова звучал напряжённо. — У меня только что был следователь из КГБ. Какой-то майор.
— Холодов, — сказал Кирилл спокойно. — Он был у меня утром.
— И что?
— Ничего. Задавал вопросы про Марину, про вечер у тебя.
— Кирилл, он смотрел на меня так, будто... будто знает.
— Он ничего не знает. — Голос Кирилла стал жёстче. — Он не может знать. Успокойся.
— А если найдёт?
— Что найдёт?
Кирилл засмеялся.
— Денис, мы всё сделали правильно. Нас шестеро, и мы все скажем одно и то же. Против наших слов — ничего. Никаких свидетелей, никаких улик.
В трубке было слышно тяжёлое дыхание.
— Он странный, этот майор. Не такой, как другие.
— Я заметил, — согласился Кирилл. — Но это не важно. Странный или нет — он никто. Через неделю дело закроют. Отец уже звонил кому надо.
— Точно?
— Точно. А теперь успокойся и ложись спать. И завтра никому ни слова. Ни Жене, ни Лене, ни Антону. Я сам со всеми поговорю.
Он положил трубку, подошёл к окну. Внизу на тротуаре уже никого не было. Только следы на снегу. Чёткие, глубокие, ведущие к метро. Кирилл смотрел на эти следы и думал о майоре с пустыми глазами, который не боялся.
— Интересно, — подумал он. И впервые за долгое время почувствовал что-то похожее на любопытство.
Звонок раздался в половине третьего ночи. Холодов не спал. Он сидел за кухонным столом в своей однокомнатной квартире на Красносельской, разложив перед собой фотографии с места преступления. Лицо Марины Воронцовой, вернее, то, что от него осталось, смотрело на него с чёрно-белых снимков. Сорок ударов. Он пересчитал повреждения на снимках — сорок три, если быть точным.
Телефон звонил настойчиво.
— Холодов.
— Виктор Сергеевич? — голос дежурного по управлению звучал напряжённо. — Вам нужно приехать. Измайловский парк. Северный вход. Там...
— Там ещё одна?
— Девушка. Мёртвая. И... — дежурный замялся. — Похоже на вашу. На ту из Лосиного острова.
Холодов медленно опустил фотографию на стол.
— Ещё одна что?
— Девушка. Мёртвая. И... похоже на вашу. На ту из Лосиного острова.
Измайловский парк встретил его мёртвой тишиной. Февральский мороз не отпускал город. Термометр на входе в парк показывал минус семнадцать. Холодов поднял воротник пальто и пошёл по утоптанной тропинке к скоплению милицейских машин. Прожектора заливали поляну мертвенным светом. Снег вокруг тела уже истоптали. Холодов мысленно выругался.
— Майор Холодов?
К нему подошёл молодой лейтенант с красным от холода лицом.
— Мы вас ждали. Эксперт уже здесь.
Ройзман стоял на коленях у тела, что-то записывая в блокнот. Увидев Холодова, он поднялся, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на облегчение.
— Виктор Сергеевич, хорошо, что приехали. Показывайте.
Тело лежало на спине, слегка занесённое снегом. Молодая женщина, девочка по сути. Светлые волосы разметались по белому покрывалу. На ней было дешёвое пальто — ни норка, ни каракуль, обычный драп — и простые сапоги. Не из круга, сразу понял Холодов. Не номенклатурная дочка. Но лицо... Лицо было уничтожено. Так же, как у Марины Воронцовой. Множественные удары тупым предметом, нанесённые с яростью, которую Холодов уже видел. Та же подпись. Тот же почерк.
— Удушение? — спросил он.
Ройзман кивнул.
— Двойная странгуляционная борозда. Шёлк или что-то похожее. Смерть наступила от асфиксии. Удары по лицу — посмертные. Всё, как в прошлый раз.
Холодов присел рядом с телом. Осторожно осмотрел руки жертвы. Ногти короткие, без маникюра. Под ними ничего. Она не сопротивлялась. Или не успела.
— Документы?
— Были в кармане.
Белозерова Инга Дмитриевна, 1968 года рождения. Девятнадцать лет. Он смотрел на фотографию в удостоверении личности. Живое лицо, светлые глаза, застенчивая улыбка. И чувствовал, как внутри поднимается что-то тёмное и тяжёлое.
— Адрес прописки?
— Общежитие МГУ на Ломоносовском. Она из Калуги, приезжая. Провинциалка. Студентка. Никаких связей, никакой защиты.
Как она пересеклась с «золотым кругом»?
В общежитие Холодов приехал к семи утра. Комендантша, грузная женщина с усталым лицом, долго не хотела пускать, но красная корочка КГБ творила чудеса даже в это время суток.
— Белозерова из тридцать седьмой комнаты, — сказала она, ведя Холодова по длинному коридору с облупившейся краской. — Тихая девочка. Учится хорошо. Никаких нареканий.
— Подруги у неё были?
— Соседка по комнате, Света Морозова. Они дружили.
Света Морозова оказалась худенькой девушкой с заплаканными глазами. Она сидела на кровати, кутаясь в одеяло, и смотрела на Холодова с ужасом.
— Я ничего не знаю, — сказала она, прежде чем он успел задать вопрос. — Я ничего не видела.
Холодов придвинул стул и сел напротив.
— Света, — сказал он мягко, — Инга мертва. Ты это понимаешь?
Девушка всхлипнула.
— Я хочу найти того, кто это сделал, но мне нужна твоя помощь.
— Я не могу. Я обещала.
Холодов замер.
— Обещала кому?
Света закрыла лицо руками. Её плечи тряслись.
— Инга сказала: «Если расскажу, они убьют нас обеих. Они... они могут всё. Их родители — большие люди, очень большие».
Холодов почувствовал, как сердце забилось быстрее.
— Света, посмотри на меня.
Она подняла голову. В её глазах был страх. Настоящий, животный страх.
— Они уже убили Ингу, — сказал Холодов. — Обещание больше не имеет смысла. Но если ты расскажешь мне правду, я смогу их остановить.
— Вы не сможете, — прошептала она. — Никто не сможет. Вы не понимаете, кто они такие.
— Я понимаю лучше, чем ты думаешь.
Долгое молчание. За окном начинало светать. Серый московский рассвет пробивался сквозь грязные стекла.
— Инга познакомилась с ними месяц назад, — наконец заговорила Света. — На какой-то вечеринке. Её позвала подруга с курса — Марина. Марина Воронцова.
Холодов не шевельнулся, но внутри всё сжалось.
— Инга была в восторге. Рассказывала про квартиры с хрусталём, про машины, про рестораны. Говорила, что наконец-то увидела настоящую жизнь, что эти люди не такие, как все, особенные.
— Что случилось потом?
Света сглотнула.
— Две недели назад она вернулась ночью, вся в слезах, трясущаяся. Сказала, что видела... видела что-то страшное. Что они сделали что-то с Мариной. Что Марина...
Она замолчала.
— Что Марина, что?
— Инга сказала: «Они её убили. На моих глазах. И сказали, что если я хоть кому-то расскажу, меня убьют так же».
Холодов медленно выдохнул.
— Когда это было? Точная дата.
— Двадцать первого февраля, в субботу. Вечеринка у Дениса Осипова. День рождения его сестры. Инга была там. Инга видела. И теперь Инга мертва.
— Она называла имена? Кто именно это сделал?
Света покачала головой.
— Только один раз сказала: «Кирилл». И что он самый страшный, что он улыбался, когда...
Она не договорила. Холодову и не нужно было. Кирилл Астахов, студент МГИМО, сын замминистра. Молодой человек с холодными глазами, который вчера сидел напротив него и врал с идеальной улыбкой: «Мы разошлись около полуночи. Я уехал раньше, мне не здоровилось». Ложь. Всё было ложью.
— Света, — Холодов наклонился вперёд. — Это очень важно. Инга говорила, где именно это произошло? Где они были в ту ночь?
— На даче. Какая-то дача за городом. Инга сказала: «Огромный дом, как дворец, с бассейном внутри».
Дача с бассейном. Таких дач в Подмосковье единицы. И все они принадлежат людям определённого круга.
— Ты должна поехать со мной. Дать официальные показания.
Ужас в глазах Светы вспыхнул с новой силой.
— Нет, нет, я не могу. Они узнают, они меня найдут.
— Я обеспечу защиту.
— Какую защиту? — она почти кричала. — Вы что, не понимаете? Их отцы — министры, генералы. Они владеют этим городом. А вы кто? Майор? Что вы можете против них?
Холодов молчал. Она была права. Он это знал.
— Я никуда не поеду, — сказала Света уже тише. — И если вы меня заставите, я откажусь от всего. Скажу, что вы меня запугали, что я ничего не знаю.
Она смотрела на него — девятнадцатилетняя девочка, насмерть перепуганная. И Холодов видел в её глазах ту же стену, о которую разбивались все его дела последние три года. Страх. Система. Безнаказанность.
Он встал.
— Хорошо. Я не буду тебя заставлять. Пока.
Он положил на тумбочку клочок бумаги с номером телефона.
— Если передумаешь, позвони. В любое время.
Уже в дверях он обернулся.
— И, Света, будь осторожна. Не выходи одна. Не открывай незнакомым. Они уже убили двоих свидетелей. Ты — третья в списке.
Он вышел, не дожидаясь ответа. На улице Холодов закурил и долго стоял, глядя на серое московское небо. Два тела. Два убийства с одинаковым почерком. И свидетельница, пусть неофициальная, пусть запуганная, которая видела всё. Кирилл Астахов. Дача с бассейном. Вечеринка двадцать первого февраля. Картина складывалась. Но картина без доказательств — ничто. Слова перепуганной студентки против слова сына замминистра? Любой судья выбросит дело в корзину, не открывая. Ему нужна дача, нужны улики, нужно что-то материальное. И ему нужно торопиться, потому что они уже начали убирать свидетелей.
Холодов выбросил окурок в снег и пошёл к метро. На станции он остановился у таксофона, набрал номер.
— Ройзман, это Холодов. Мне нужна информация. Дачные посёлки в Подмосковье, где есть дома с крытыми бассейнами. Сколько их?
— Крытые бассейны? — Ройзман хмыкнул. — Виктор Сергеевич, вы представляете, сколько это стоит? Таких домов, может, десяток на всю область. Жуковка, Барвиха, Николина Гора. Это всё — ЦК, Совмин, Генералитет.
— Мне нужен список. Кто из родителей круга имеет там дачу?
Пауза.
— Вы понимаете, что эта информация деликатная?
— Я понимаю. И всё равно прошу.
Ройзман вздохнул.
— Дайте мне день. Я посмотрю, что можно сделать.
Холодов повесил трубку. Он знал — у него нет дня. Может, нет даже нескольких часов. Потому что где-то в высотке на Котельнической Кирилл Астахов уже знает о втором теле и уже планирует следующий ход.
То же утро в квартире на Котельнической набережной. Кирилл Астахов положил телефонную трубку и посмотрел на отца. Андрей Павлович Астахов, заместитель министра внешней торговли, сидел в кресле у окна. Ему было пятьдесят четыре года, и он выглядел на каждый из них. Тяжёлое лицо, седые виски, глаза человека, который слишком много видел и слишком многое знал.
— Нашли, — сказал Кирилл.
Отец не ответил. Только смотрел на сына. Долго, неподвижно. Как смотрят на незнакомца.
— Ты понимаешь, что ты наделал?
— Я решил проблему.
— Ты создал новую. — Голос отца был ледяным. — Одно тело — это трагедия. Два тела — это серия. Серия — это внимание. Внимание — это то, чего нам меньше всего нужно.
— Она видела. Она могла заговорить.
— И что теперь? Ты убьёшь всех, кто видел? Всех, кто может заговорить?
Кирилл улыбнулся.
— Если понадобится.
Отец встал. Подошёл к сыну вплотную.
— Слушай меня внимательно. Я прикрывал тебя три года. После той истории с мальчиком из Строгино, после девочки в Серебряном бору. Я платил, договаривался, закрывал дела. Но это последний раз.
— Ты всегда так говоришь.
— В этот раз я серьёзно. — Отец смотрел сыну в глаза. — Этот майор, Холодов. Он не остановится. Я навёл справки. Он из тех, кто не останавливается.
— Тогда останови его.
— Я попробую. Но если не получится...
Он не договорил. Кирилл смотрел на отца и улыбался. Той самой улыбкой, которую Холодов видел вчера в квартире на Котельнической — улыбкой человека, который точно знает: ему ничего не будет. Никогда.
Андрей Павлович Астахов не спал уже вторые сутки. Он стоял у окна своего кабинета на даче в Жуковке и смотрел на заснеженные сосны. Элитный посёлок спал. Здесь жили те, кому не нужно было просыпаться рано. Зам.министры, генералы, директора главков. Люди, которые управляли страной. И среди них он. Человек, который двадцать лет строил карьеру по кирпичику. Который знал, кому позвонить, кого пригласить на охоту, чью дочь устроить в МГИМО. И всё это теперь могло рухнуть из-за сына.
Андрей Павлович посмотрел на телефон. Белый, с гербом СССР на крышке. Прямая линия. Он мог позвонить куда угодно: министру внутренних дел, председателю КГБ, секретарю ЦК по идеологии. Они вместе охотились в Завидово прошлой осенью. Но что он скажет? «Мой сын убил двух девушек, помогите замять»? Нет, так не работает. Даже на этом уровне не работает.
Он услышал шаги на лестнице. Кирилл спустился в халате с чашкой кофе. Растворимый из банки с надписью «Нескафе» — контрабанда, которую Андрей Павлович привозил из командировок.
— Не спишь?
— А ты, я вижу, спишь прекрасно.
Кирилл пожал плечами.
— Чистая совесть.
Андрей Павлович развернулся. Посмотрел на сына. На это красивое, холодное лицо, которое так нравилось женщинам. На глаза, в которых никогда не было ничего, кроме расчёта.
— Когда это началось? Что именно?
— Не играй со мной. — Голос Андрея Павловича стал жёстким. — Я твой отец. Я имею право знать.
Кирилл отпил кофе. Сел в кресло — то самое, в котором вчера сидел отец.
— Ты правда хочешь знать?
— Да.
— Мне было четырнадцать, — сказал Кирилл спокойно. — Пионерлагерь «Артек». Там была девочка из Киева. Очень красивая. Она мне отказала.
Он замолчал.
— И?
— И я понял кое-что важное. — Кирилл улыбнулся. — Что мне нравится, когда они боятся. Когда понимают, что ничего не могут сделать.
— Что ты сделал с той девочкой?
— Ничего. Тогда — ничего. Я был слишком молод, слишком глуп. Но я запомнил это чувство.
Андрей Павлович молчал. Он знал, что его сын не такой, как другие. Знал давно. Но одно дело подозревать, другое — слышать это вслух.
— Три года назад был мальчик из Строгино. Ты помнишь? Ты тогда заплатил его матери. Сколько? Пятьдесят тысяч? Семьдесят?
— Да, точно, семьдесят тысяч замолчания. И дело закрыли, как несчастный случай.
— Он выжил.
— К сожалению, — Кирилл допил кофе. — Потом была девочка в «Серебряном бору». Её так и не нашли, да?
Андрей Павлович почувствовал, как холодеет внутри.
— Ты говорил, что не знаешь, что с ней случилось.
— Я солгал.
Тишина. За окном начинался рассвет. Серый, зимний, безнадёжный.
— Сколько? — спросил Андрей Павлович. — Сколько их было?
Кирилл посмотрел на отца и улыбнулся.
— Ты правда хочешь знать?
Холодов приехал в Жуковку к девяти утра. Он не спал уже больше суток. После разговора со Светой Морозовой он вернулся на Лубянку, написал рапорт о втором убийстве и до утра изучал всё, что смог найти о семье Астаховых. Андрей Павлович Астахов, пятьдесят четыре года. Заместитель министра внешней торговли СССР. Член ЦК КПСС. Орден Трудового Красного Знамени, два ордена «Знак Почёта». Карьера безупречная, связи на самом верху. И сын-убийца.
Холодов остановил «Волгу» у ворот дачи. Двухэтажный дом за высоким забором. Сосны. Тишина. Охранник в будке, молодой парень в штатском, вышел навстречу.
— Вы к кому?
Холодов показал удостоверение.
— Майор Холодов, КГБ СССР. К Андрею Павловичу Астахову.
Охранник посмотрел на удостоверение, потом на Холодова, потом снова на удостоверение.
— Подождите.
Он ушёл в будку, снял трубку телефона. Говорил минуты две, потом вернулся.
— Проезжайте, вас ждут.
Андрей Павлович встретил его в кабинете. Комната была обставлена со вкусом: финская мебель, ковёр на полу, книжные шкафы с собраниями сочинений. На стене — фотография: молодой Астахов жмёт руку Брежневу.
— Садитесь, майор. Чай? Кофе?
— Благодарю. Я по делу.
— Я знаю, по какому делу. — Астахов сел напротив. — Вы расследуете убийство Марины Воронцовой и Инги Белозеровой.
Пауза. Короткая, почти незаметная. Но Холодов её уловил.
— Второе убийство?
Астахов нахмурился.
— Я не слышал.
— Тело нашли сегодня ночью. Измайловский парк. Почерк идентичный.
— Понимаю. — Астахов кивнул. — И вы пришли ко мне, потому что...
— Потому что ваш сын был на вечеринке двадцать первого февраля. Там, где в последний раз видели Марину живой.
— Мой сын был... был на многих вечеринках. Это не делает его убийцей.
Холодов достал блокнот.
— Вчера я допрашивал Кирилла Андреевича. Он сказал, что уехал с вечеринки раньше, потому что ему не здоровилось.
— Но у меня есть свидетельница, которая утверждает обратное.
— Свидетельница?
— Инга Белозерова. Вторая жертва.
Снова пауза. Андрей Павлович встал, подошёл к окну. Долго смотрел на заснеженный сад.
— Майор, давайте на чистоту. Вы умный человек. Вы понимаете, с кем имеете дело.
— Понимаю.
— Тогда вы понимаете, что это дело можно закрыть. Одним звонком. Я могу позвонить вашему начальству, и завтра вы будете переведены куда-нибудь в Магадан.
— Можете.
— Но я этого не сделаю. — Астахов обернулся. — Знаете почему?
Холодов молчал.
— Потому что я устал. — Голос Астахова был усталым. — Три года я прикрываю своего сына. Плачу, договариваюсь, закрываю дела. И каждый раз говорю себе: это последний раз. И каждый раз — новое тело.
Он подошёл к столу, открыл ящик, достал папку.
— Вот. — Он положил папку перед Холодовым. — Это всё, что я знаю. Все случаи, все жертвы — те, о которых я знаю.
Холодов открыл папку. Первый лист — фотография мальчика лет пятнадцати. Под ней записка: «Строгино. Март 1984 года. Выжил. Матери заплачено семьдесят тысяч рублей». Второй лист — фотография девушки. «Серебряный Бор. Август 1985 года. Тело не найдено».
Третий лист... Холодов поднял глаза.
— Зачем вы мне это даёте?
— Потому что я больше не могу. — Голос Астахова был усталым. — Двадцать лет я строил карьеру. Всё, чего я добился — положение, связи, власть — всё это ради чего? Ради сына, который...
Он не договорил.
— Вы понимаете, что я могу использовать это против вас? — спросил Холодов. — Вы соучастник. Вы скрывали преступления.
— Понимаю. И всё равно даю вам эти документы.
Астахов сел в кресло. Он вдруг показался Холодову очень старым.
— Майор, у вас есть дети?
Холодов помолчал.
— Был сын. Умер в 85-м.
— Мне жаль. — Астахов кивнул. — Тогда вы поймёте. Я любил Кирилла. Когда он родился, я думал: вот оно, счастье, наследник, продолжение рода. Но потом... — он замолчал. — Потом я понял, что родил чудовище.
Холодов вышел из дома с папкой под мышкой. Он шёл к машине, когда услышал голос.
— Майор.
Кирилл Астахов стоял на крыльце, в том же халате, с чашкой кофе в руке.
— Уже уезжаете? — спросил он. — А я думал, вы останетесь на завтрак.
Холодов остановился.
— Я знаю, что вы сделали. Марина, Инга и другие.
— Знаете? — Кирилл улыбнулся. — И что вы собираетесь с этим делать?
— Арестовать вас.
— Правда? — Кирилл спустился с крыльца. Подошёл к Холодову вплотную. — И кто вам поверит? Майор без карьеры, без связей, без будущего — против сына замминистра?
— У меня есть доказательства.
— Папка, которую дал вам отец? — Кирилл рассмеялся. — Он вам не сказал? Там нет ничего, что можно использовать в суде. Только его записи. Его слово против моего.
Холодов молчал.
— Знаете, что я думаю? — Кирилл наклонился ближе. — Я думаю, что отец хочет от меня избавиться. Он устал. Ему проще сдать меня, чем продолжать прикрывать. Но это не сработает.
— Почему?
— Потому что я знаю о нём кое-что. — Кирилл улыбнулся. — Кое-что, чего он вам не рассказал. Например, откуда у него эта дача? И почему министр Патоличев подписывает все, что отец ему приносит?
Он отступил на шаг.
— Возвращайтесь в Москву, майор. Забудьте об этом деле. Это добрый совет.
— Я не принимаю советов от убийц.
Кирилл посмотрел на него. И в его глазах Холодов увидел то же самое, что видел вчера в квартире на Котельнической: холод. Абсолютный, нечеловеческий холод.
— Тогда вы умрёте. — Кирилл сказал это просто. — Как и все остальные.
Он развернулся и ушёл в дом.
Холодов сидел в машине и курил. Папка лежала на соседнем сиденье. Три года преступлений, минимум пять жертв — те, о которых знал отец. А сколько ещё неизвестных? Он вспомнил слова Ройзмана: «Сорок три удара. Это не убийство — это ритуал». И слова Светы Морозовой: «Он улыбался, когда...» Кирилл Астахов был чудовищем. Настоящим, подлинным чудовищем в человеческом обличье. И он был прав: у Холодова не было ничего, что можно использовать в суде. Слово отца против слова сына. Показания мёртвой свидетельницы. Папка с записями, которые ничего не доказывают. Этого мало.
Холодов завёл машину. Ему нужно было больше. Нужен был кто-то, кто видел. Кто выжил. Кто может дать показания. Он вспомнил список из папки Астахова: «Строгино, март 1984 года. Выжил. Мальчик, которому заплатили семьдесят тысяч». Он должен был найти этого мальчика.
Мальчика звали Павел Кузнецов. Холодов нашёл его через адресный стол. Семья переехала из Строгино в Медведково сразу после «несчастного случая». Мать получила новую квартиру, отец — должность в Мособлсовете. Семьдесят тысяч рублей плюс бонусы — цена молчания.
Холодов припарковал «Волгу» у серой девятиэтажки на улице Полярной. Было около трёх часов дня. Он не спал уже больше сорока часов, и мир начинал расплываться по краям, как акварель под дождём. Папка Астахова лежала в портфеле. Он перечитал записи трижды по дороге: «Строгино. 14 марта 1984 года. Жертва: Кузнецов П.А., 15 лет. Множественные травмы. Госпитализация — 23 дня. Диагноз официальный: падение с высоты. Диагноз реальный: избиение. Мать согласилась на компенсацию. Дело закрыто».
Почерк Астахова-старшего был ровным, бухгалтерским. Так записывают расходы. Не жертв.