Окончание
Дверь открыла женщина лет сорока пяти. Усталое лицо, седая прядь в тёмных волосах, фартук в муке.
— Кузнецовы?
— Да. А вы?
Холодов показал удостоверение. Женщина побледнела так резко, словно из неё выкачали кровь.
— КГБ? Что... что случилось?
— Мне нужно поговорить с вашим сыном, с Павлом.
— Паша нет дома, он на работе, в типографии.
Она врала. Холодов видел это по тому, как дернулся её взгляд влево — к закрытой двери в конце коридора.
— Нина Васильевна, — он прочитал имя в документах, — я не собираюсь причинять вред вашему сыну. Мне нужна информация о человеке, который напал на него в 84-м.
Женщина вцепилась в дверной косяк.
— Мы... мы подписали бумаги. Нам сказали никогда не говорить. Сказали, что если...
— Если мы... — она не договорила. Не нужно было.
— Кто сказал?
— Человек из министерства. Он приходил. Сказал, что если Паша будет молчать, всё будет хорошо. А если нет...
— Этот человек больше не сможет вам угрожать, — сказал Холодов. — Я веду дело против его сына. Того самого, который напал на Пашу.
Нина Васильевна смотрела на него. В её глазах была надежда — крошечная, почти погасшая — и страх. Много страха.
— Он убил двух девушек за последнюю неделю, — добавил Холодов. — Если я его не остановлю, будут ещё.
Долгая пауза. Потом женщина отступила в сторону.
— Паша в своей комнате. Он... он почти не выходит после того случая.
Павлу Кузнецову было восемнадцать, но выглядел он на все двадцать пять. Не от зрелости, а от чего-то выжженного внутри. Он сидел у окна в маленькой комнате, заставленной книгами. Левая рука лежала на колене неподвижно. Холодов заметил, что пальцы не сгибаются.
— Вы из-за него? — сказал Павел. — Не вопрос. Утверждение.
— Да.
— Он кого-то убил?
— Двоих. Может, больше.
Павел кивнул — без удивления, без эмоций.
— Я знал, что так будет. Ещё тогда знал, когда он...
Павел посмотрел на свою руку.
— Он сломал мне четыре пальца. По одному. Медленно. И улыбался.
Холодов сел на стул напротив.
— Расскажи мне всё.
История была простой и страшной. Март 84-го. Павел — обычный школьник из Строгино. Отец — инженер, мать — учительница. Ничего особенного. Ничего, что могло бы привлечь внимание «золотой молодёжи». Но Павел занимался боксом. И однажды на районных соревнованиях победил какого-то мальчика из центра.
— Я даже не знал, кто он такой, — говорил Павел. — Обычный бой. Я выиграл по очкам. Пожали руки. Всё.
Через неделю Павла подкараулили у подъезда. Четверо. Затолкали в машину. Отвезли куда-то за город. Он не помнил, куда. Ему завязали глаза. Развязали уже в подвале. Там был он — Кирилл — и ещё двое: Денис и, кажется, Антон. Остальные стояли и смотрели.
— Что они делали?
Павел помолчал.
— Кирилл сказал, что я должен извиниться. За то, что победил. Я извинился. Он сказал: «Недостаточно искренне». И сломал мне палец.
Холодов слушал молча.
— Потом второй. Потом третий. Каждый раз спрашивал: «Достаточно ли я сожалею?» Я кричал, плакал, умолял. Ему нравилось. Он... — Павел сглотнул. — Он сказал, что я должен поцеловать ему ботинки. Я поцеловал. Он засмеялся и сломал четвёртый палец.
— А остальные?
— Стояли и смотрели. Денис нервничал. Антон снимал на камеру.
Холодов замер.
— На камеру?
— Да. У него был видеомагнитофон. Японский. Он сказал, что это для коллекции.
Видеозаписи.
Холодов вышел из квартиры Кузнецовых с новой информацией и новой целью. Если Антон Мельников снимал в 84-м, он снимал и потом. Люди с такими наклонностями не останавливаются. Они коллекционируют. А коллекции хранят.
Он сел в машину и закурил. Руки слегка дрожали — от усталости, от недосыпа, от того, что он услышал. Сорок три удара по лицу Марины Воронцовой. Четыре сломанных пальца пятнадцатилетнего мальчика. Улыбка. Кирилл Астахов был не просто убийцей. Он был коллекционером страданий. И у него были помощники: Денис, который нервничал, но не останавливал; Антон, который снимал. «Золотой круг».
Холодов посмотрел на часы. Половина пятого. Он должен был вернуться в управление, доложить о результатах. Должен был.
Телефон в машине зазвонил.
— Холодов.
— Виктор Сергеевич? — голос Дроздова был странным, напряжённым. — Приезжайте. Срочно.
— Что случилось?
Пауза.
— Вас хочет видеть генерал-майор Сомов.
Генерал-майор Пётр Ильич Сомов был легендой: фронтовик, СМЕРШ, Берлин в 45-м. Потом сорок лет в органах. Человек, который пережил Сталина, Берию, Хрущёва. Который знал всё и всех. Холодов видел его дважды в жизни — на общих собраниях. Седой, прямой, с орденскими планками в четыре ряда. Лицо как топор — резкое, рубленое.
Сейчас Сомов сидел в кабинете Дроздова. Сам Дроздов стоял у стены, бледный, потный, с выражением человека, который ждёт расстрела.
— Садитесь, майор, — сказал Сомов.
Холодов сел.
— Мне доложили о вашем расследовании. Вы допросили сына замминистра, ездили к нему на дачу, получили от отца какие-то документы. — Это был не вопрос.
— Так точно.
— Покажите.
Холодов достал папку из портфеля. Положил на стол. Сомов открыл. Читал молча, медленно переворачивая страницы. Его лицо не менялось. Дроздов у стены казался готовым провалиться сквозь пол.
— Пять жертв за три года, — сказал наконец Сомов. — Как минимум. Плюс две на этой неделе. Итого семь.
— Как минимум, — повторил Холодов.
— И вы считаете, что сможете довести это до суда?
— Я найду доказательства.
Сомов закрыл папку.
— Виктор Сергеевич, вы понимаете, против кого идёте?
— Против убийцы.
— Против сына замминистра внешней торговли. Члена ЦК. Человека, у которого есть друзья в Политбюро, в армии, в нашем ведомстве.
Сомов помолчал.
— Вы понимаете, что вас раздавят?
— Понимаю.
— И всё равно продолжаете?
Холодов посмотрел генералу в глаза.
— У меня был сын, товарищ генерал-майор. Он погиб в 85-м. Дело закрыли по звонку сверху. Я так и не узнал, что произошло.
Сомов молчал.
— Марине Воронцовой было двадцать три года, Инге Белозёровой — девятнадцать. Павлу Кузнецову сломали руку в пятнадцать лет. — Холодов говорил ровно, спокойно. — Если я остановлюсь сейчас, будут ещё жертвы. Я это знаю. Вы это знаете. И когда-нибудь одной из них окажется чья-то дочь. Или внучка. Или...
— Достаточно.
Сомов встал. Подошёл к окну. Долго смотрел на вечернюю Москву.
— Я воевал, — сказал он наконец. — Брал Берлин. Видел, что творили фашисты. Думал — никогда больше. Думал, мы строим страну, где такого не будет.
Он обернулся.
— А теперь наши дети убивают ради развлечения. И мы их покрываем.
Дроздов издал какой-то звук — не то кашель, не то всхлип.
— Товарищ генерал-майор, я должен напомнить, что есть указания...
— Я знаю, какие есть указания, полковник. — Голос Сомова стал ледяным. — Я получил их сегодня утром, лично от товарища Чебрикова: закрыть дело, перевести Холодова, забыть.
Холодов не удивился. Он ждал этого.
— Но я также знаю кое-что ещё, — продолжил Сомов. — Я знаю, что мне пятьдесят восемь лет. Что у меня больное сердце и год до пенсии. И что я сорок лет служил этой стране.
Он подошёл к столу, взял папку, протянул Холодову.
— У вас есть сорок восемь часов, майор. Найдите доказательства, которые невозможно будет похоронить. Что-то такое, что даже ЦК не сможет проигнорировать.
— А потом?
— А потом посмотрим.
Сомов направился к двери. Остановился.
— Виктор Сергеевич. Ваш сын. В 85-м. — Сомов не оборачивался. — Серебряный Бор. Август. Проверьте даты.
Дверь закрылась. Холодов сидел в пустом кабинете. Серебряный Бор. Август 1985. Он открыл папку Астахова. Нашёл запись: «Серебряный Бор. Август 1985 года. Жертва: девушка примерно от восемнадцати до двадцати лет. Тело не найдено». Август 1985. Его сын погиб в августе 85-го в Серебряном Бору. Официально — утонул. Тело нашли через три дня.
Холодов закрыл глаза. Двадцать лет он верил, что это был несчастный случай. Что сын просто утонул. Что бывает — жизнь несправедлива. А теперь?
Он открыл глаза. Теперь у него было сорок восемь часов. И новая причина найти Кирилла Астахова.
Холодов не помнил, как добрался до дома. Серебряный Бор. Август 1985. Алёша. Он стоял посреди своей однокомнатной квартиры на Преображенке, всё ещё в пальто, и смотрел на фотографию на книжной полке. Сын улыбался. Семнадцать лет. Выпускной класс. Вся жизнь впереди.
«Пап, я с ребятами на озеро. Вернусь к ужину». Не вернулся. Три дня поисков. Тело нашли в камышах. Официальное заключение: утонул. Следов насилия не обнаружено. Дело закрыто.
Холодов тогда был в Афганистане. Узнал через неделю. Прилетел на похороны. Жена не смотрела ему в глаза. Через полгода она ушла. Сказала: не может жить с человеком, который даже не был рядом, когда...
Он никогда не задавал вопросов. Не копал. Не искал. Потому что боялся узнать правду? Или потому что правда была слишком очевидной? Он сам виноват. Его не было рядом. Он выбрал службу вместо семьи.
Холодов посмотрел на часы. Три часа ночи. Осталось сорок пять часов. Он снял пальто. Сел за стол. Открыл папку Астахова: «Серебряный Бор, август 1985 года. Жертва: девушка, примерно от восемнадцати до двадцати лет». Девушка, не мальчик, не Алёша. Но Сомов сказал: «Проверьте даты». Не «это ваш сын» — именно даты.
Холодов достал блокнот. Записал: «Алёша погиб — 14 августа 1985 года. Девушка из папки — август 1985 года. Точная дата неизвестна». Совпадение? Или Алёша что-то видел? Что-то знал?
Телефонный звонок разорвал тишину. Холодов снял трубку.
— Виктор Сергеевич? — женский голос. Молодой. Испуганный. — Это Света. Света Морозова. Вы давали мне свой номер?
Соседка Инги. Та, что рассказала про Кирилла.
— Что случилось?
— Они знают. — Голос дрожал. — Они знают, что я с вами говорила. Мне звонили. Сказали... сказали, что я следующая. Что, если я ещё раз открою рот...
— Где вы сейчас?
— В общежитии. В комнате. Я забаррикадировала дверь, но...
— Никуда не выходите. Я еду.
Четыре утра. Общежитие МГУ на Ломоносовском. Холодов показал удостоверение сонному вахтёру. Поднялся на третий этаж. Комната 37. Постучал условленным стуком: три коротких, два длинных.
Дверь открылась на цепочку. Заплаканные глаза Светы.
— Это вы?
Она впустила его. Комната была крошечной: две кровати, два стола, шкаф. Кровать Инги всё ещё застелена. На тумбочке — фотография: две девушки, обнявшись, смеются.
— Расскажите подробнее. Кто звонил?
— Мужской голос. Молодой. Сказал... — Света судорожно вздохнула. — Сказал: «Инга не послушалась. А ты же умнее, правда?» Вы узнали голос?
— Нет. Но... — она помолчала. — Но он смеялся в конце. Так спокойно смеялся, как будто ему весело.
Кирилл.
— Света, мне нужно, чтобы вы вспомнили всё, что Инга рассказывала о той ночи. Любую деталь.
— Я уже говорила...
— Ещё раз. Пожалуйста.
Света села на кровать, обхватила себя руками.
— Инга вернулась около трёх ночи. Вся белая, руки тряслись. Я спросила, что случилось. Она сказала... сказала, что видела, как Кирилл... как он...
— Где именно? Где это произошло?
— На даче. Какая-то дача за городом. Инга говорила: они поехали туда после вечеринки. Всей компанией. На нескольких машинах.
Холодов подался вперёд.
— Чья дача?
— Не знаю. Инга не говорила. Только сказала, что там был подвал.
— И что?
Света зажала рот рукой.
— И что Кирилл затащил Марину в этот подвал. А остальные?
— Остальные просто стояли и смотрели. Все смотрели. Инга сказала, она была единственная, кто пытался уйти. Хотела вызвать милицию, но её остановили. Сказали, что если она хоть слово...
Света всхлипнула.
— Она так боялась... так боялась... а я... Я сказала ей: забудь, не лезь, это не твоё дело.
— Вы не виноваты.
— Виновата! — Света вскочила. — Я могла пойти с ней в милицию. Могла рассказать кому-то, а я просто... просто испугалась.
Холодов встал, положил руку ей на плечо.
— Света, послушайте меня внимательно. Вы сейчас поедете со мной. Я отвезу вас в безопасное место.
— Куда?
— К моей бывшей тёще. Она живёт в Подольске. Никто не знает этого адреса. Вы останетесь там, пока всё не закончится.
— А если...
— Если что-то пойдёт не так, вы расскажете всё, что знаете. Журналистам, иностранным корреспондентам, кому угодно. Но только если что-то пойдёт не так. Поняли?
Света кивнула.
— Собирайте вещи. Быстро.
Шесть утра. Холодов вернулся в Москву. Осталось сорок два часа. Он сидел в машине напротив сталинской высотки на Котельнической набережной. Квартира 87. Окна на восьмом этаже. Свет не горел. Кирилл Астахов спал. Или делал вид, что спит. Или был где-то ещё. Планировал следующее убийство, заметал следы, смеялся в телефонную трубку испуганным девочкам.
Холодов думал о видеозаписях. Антон Мельников снимал. Для коллекции. Японский видеомагнитофон — редкость даже для «золотой молодёжи». Значит, где-то хранятся кассеты. Доказательства, которые невозможно будет похоронить. Но как добраться до Мельникова? Сын замминистра культуры — такой же неприкасаемый, как и остальные.
Сорок два часа.
Холодов завёл машину.
Восемь утра. Квартира Мельниковых, Кутузовский проспект. Дверь открыла женщина лет пятидесяти, ухоженная, в шёлковом халате, с безупречной укладкой даже в такую рань.
— Вам кого?
— Майор Холодов, КГБ. Мне нужно поговорить с Антоном Владимировичем.
Женщина побледнела.
— Антона нет дома.
— Где он?
— Я... я не знаю. Он уехал вчера вечером. Сказал — к друзьям. Не сказал к каким.
«Врёт», — понял Холодов. «Но не от злого умысла. Просто боится».
— Когда он вернётся?
— Не знаю. — Женщина нервно теребила пояс халата. — Послушайте, если это из-за... из-за каких-то глупостей... Антон хороший мальчик. Он никогда...
— У вашего сына есть видеокамера? Японский видеомагнитофон. Камера. Кассеты.
Женщина отступила на шаг.
— Я не понимаю, о чём вы...
— Понимаете. — Холодов шагнул вперёд. — И я думаю, что вы знаете больше, чем говорите. Ваш сын записывал вещи, которые не должны были быть записаны. И сейчас эти записи — единственное, что может спасти его от очень серьёзных обвинений. Спасти или погубить — зависит от того, на чьей стороне он окажется.
Женщина молчала. В её глазах читался страх, но не за сына. За себя. За мужа. За всё, что они построили.
— Комната Антона, — сказала она наконец. — Вторая дверь направо. Но там нет никаких... Он всё забрал с собой. Вчера. Сложил в сумку и уехал.
Холодов почувствовал, как холодеет внутри.
— Куда?
— Не знаю! — женщина почти кричала. — Ему позвонили, и он... Он сказал: «Надо спрятать». Я спросила: «Что спрятать?» А он только посмотрел на меня и сказал: «Мама, не спрашивай». Они прячут улики.
Холодов развернулся и побежал к машине.
Девять утра. Управление. Холодов влетел в свой кабинет и замер. За его столом сидел Кирилл Астахов.
— Доброе утро, Виктор Сергеевич! — улыбка была безупречной. — Я вас заждался.
Холодов медленно закрыл дверь.
— Как вы сюда попали?
— У моего отца много друзей. — Кирилл откинулся на спинку кресла. — Вы же знаете. Вы были у него на даче. Получили папочку. Думали, что теперь у вас есть козыри.
— Вы пришли угрожать?
— Угрожать? — Кирилл рассмеялся. — Нет, что вы! Я пришёл поговорить, как мужчина с мужчиной.
Он встал, подошёл к окну, посмотрел на серое февральское небо.
— Вы ведь думаете, что знаете, кто я такой? Монстр? Убийца? Сын, которого отец отдал на заклание?
Кирилл обернулся.
— Но вы не знаете главного.
— И что же это?
— Я не один. — Пауза. — Нас шестеро, Виктор Сергеевич. Было шестеро. Теперь после Марины — пятеро. Но дело не в числах. Дело в том, что мы — это система. Мы — дети системы. И система нас защищает.
— Система вас уже не защищает. Ваш отец...
— Мой отец — слабый человек. — В голосе Кирилла впервые прозвучало что-то похожее на эмоцию. — Он думает, что может откупиться от совести, сдав меня. Но он не понимает...
Кирилл подошёл ближе.
— Он не понимает, что если я паду, то потяну за собой всех. Всю нашу золотую клетку. Всех замминистров, всех членов ЦК, всех генералов. Потому что они знали. Все знали. И молчали.
— Что вы хотите?
Кирилл улыбнулся.
— Поговорить о вашем сыне?
Холодов не двинулся, не моргнул. Только руки сжались в кулаки.
— Алёша. Верно?
Кирилл наклонил голову.
— Август 85-го. Серебряный Бор. Красивое было место. Тихое.
— Что вы знаете о моём сыне?
— Я знаю, что он был не в то время, не в том месте. — Кирилл отошёл к двери. — И я знаю, где похоронена правда. Буквально.
Он открыл дверь.
— У вас есть выбор, майор. Продолжать копать и узнать то, что сломает вас окончательно. Или остановиться и сохранить хотя бы память о сыне незапятнанной.
— Это угроза?
— Это совет. — Кирилл вышел в коридор. Обернулся. — От человека, который знает, что будет дальше.
Дверь закрылась. Холодов стоял неподвижно. Тридцать девять часов. И теперь он точно знал: Алёша не утонул.
Холодов не помнил, как добрался до машины. Руки тряслись. Не от холода — от ярости, которую он давил в себе двадцать минут, пока Кирилл говорил. Двадцать минут, пока этот мальчик с мёртвыми глазами рассказывал о его сыне так, будто обсуждал погоду: «Серебряный Бор. Красивое было место. Тихое».
Холодов ударил кулаком по рулю. Ещё раз. Ещё. Костяшки треснули о пластик. Боль отрезвила.
Тридцать девять часов.
Он завёл двигатель.
Архив пионерских лагерей Московской области располагался в подвале районного отдела народного образования на Сретенке. Холодов знал это место. Три года назад искал здесь документы по делу о хищениях в детских учреждениях. Мелкое дело. Одно из сотен мелких дел, которыми его кормили после Афганистана.
Архивариус — сухонькая женщина лет шестидесяти, в очках с толстыми стёклами — посмотрела на его удостоверение и побледнела.
— КГБ? Что-то случилось?
— Мне нужны списки смен лагеря «Артек» за 1973 год.
— «Артек»? — она нервно поправила очки. — Это же всесоюзный лагерь. Крым. У нас только московские.
— Тогда мне нужен список всех московских лагерей, где отдыхали дети номенклатуры. Лето 73-го.
Женщина замялась.
— Товарищ майор, такие списки... они в особом хранении. Мне нужно разрешение.
Холодов положил руку на стол.
— Медленно. Тяжело. У меня нет времени на разрешение. У меня есть два трупа и сорок часов. Вы можете помочь мне? Или я вернусь с ордером и десятью сотрудниками, которые перевернут ваш архив вверх дном?
Пауза.
— Подождите здесь.
Через час Холодов сидел за столом, заваленным пожелтевшими папками. «Артек» отпадал — туда Кирилла не возили. Это он проверил ещё по папке Астахова-старшего. «Значит, мальчик соврал. Или... или использовал „Артек" как метафору, как символ. В четырнадцать лет — в лагере».
Холодов листал списки: «Орлёнок» — подмосковный филиал, Рузский район; «Чайка» — Истринское водохранилище; «Звёздный» — закрытый лагерь для детей работников ЦК, Николина Гора.
Он остановился. «Звёздный. Лето 1973 года. Третья смена, июль-август. Список детей: Астахов К.А., 14 лет. Сын заместителя начальника отдела Минвнешторга. Осипов Д.В., 14 лет. Сын инструктора ЦК КПСС. Калинин Е.Н., 13 лет. Сын советника посольства СССР в ГДР. Мельников А.С., 14 лет. Сын заместителя начальника управления Минкульта. Савельева Е.П., 13 лет. Дочь полковника Генштаба».
Пятеро из шести. Воронцова отсутствовала — в 73-м ей было всего девять.
Холодов перевернул страницу. «Происшествие за смену. 12 августа 1973 года. Воспитанница Громова Н.И., 12 лет, дочь директора завода „Серп и молот", доставлена в медпункт с травмой головы. Со слов девочки — упала с обрыва у озера. Свидетелей нет. Оказана первая помощь, родители уведомлены. Примечание от руки: дело закрыто по указанию товарища Сидорчука М.П., куратора от райкома. Родителям Громовой выделена путёвка в санаторий Сочи на сентябрь».
Холодов почувствовал, как холод поднимается по позвоночнику. Он достал блокнот. Записал: «Громова Н.И., 12 лет, 1973 год. Первая жертва?»
Адрес Громовых он нашёл через полчаса. Нина Ивановна Громова, теперь Нина Ивановна Федотова, тридцать шесть лет, работала бухгалтером на том же заводе «Серп и молот», где когда-то директорствовал её отец. Жила в Текстильщиках, в блочной пятиэтажке.
Холодов поднялся на четвёртый этаж. Позвонил. Дверь открыла женщина с усталым лицом и седой прядью в тёмных волосах. На вид старше своих лет. Гораздо старше.
— Нина Ивановна Федотова?
— Да. А вы?
Холодов показал удостоверение. Женщина отшатнулась. В глазах — мгновенный животный страх.
— Нет, нет, я ничего не знаю. Я никому не рассказывала. Я молчала, как обещала.
— Нина Ивановна, — Холодов говорил тихо, спокойно. — Я не от них. Я расследую убийства. Два убийства. И мне нужна ваша помощь.
Она смотрела на него, не мигая. Руки вцепились в дверной косяк.
— Убийство? Кирилл Астахов... вы помните это имя?
Пауза. Женщина закрыла глаза. Когда открыла, в них стояли слёзы.
— Четырнадцать лет... — голос сорвался. — Четырнадцать лет я ждала, что кто-нибудь спросит.
Они сидели на кухне. Чай остывал в чашках.
— Мне было двенадцать. — Нина говорила монотонно, глядя в окно. — Я была развитая для своего возраста. Отец — директор завода, мать — завуч в школе. Хорошая семья, правильная.
Холодов не перебивал.
— Он подошёл ко мне на третий день смены. Красивый мальчик, вежливый. Сказал, что хочет показать секретное место у озера. Там, за оврагом, была пещера.
Она замолчала.
— Что произошло в пещере?
— Сначала ничего. Он просто смотрел, улыбался. А потом сказал: «Ты ведь понимаешь, что никто тебе не поверит. Мой папа — важный человек, а твой папа — просто директор завода».
Нина подняла руку, отвела волосы со лба. Шрам. Длинный, белый, от виска до затылка.
— Он ударил меня камнем. Один раз. Сильно. Я потеряла сознание. Когда очнулась, лежала на берегу озера. Рядом стояли вожатые. Все говорили, что я упала с обрыва.
— А остальные? Осипов, Калинин, Мельников?
— Они стояли и смотрели. — Голос Нины стал совсем тихим. — Мельников. У него был фотоаппарат. Он снимал.
Холодов сжал кулаки под столом.
— Вы рассказали родителям?
— Пыталась. На следующий день приехал человек из райкома. Поговорил с папой. После этого папа сказал мне... — она всхлипнула. — Папа сказал: «Забудь. Этого не было. Ты упала».
— И вы забыли?
— Я пыталась. — Нина посмотрела на него. — Четырнадцать лет пыталась. Но каждый раз, когда вижу в газете фамилию Астахов, каждый раз, когда слышу о детях номенклатуры...
Она не договорила.
Холодов встал.
— Нина Ивановна, вы готовы дать официальные показания?
Долгая пауза.
— Вы его посадите?
— Я сделаю всё, что в моих силах.
Она смотрела на него. Измученная женщина с седой прядью и шрамом на виске.
— Мой отец умер три года назад. Инфаркт. Мама в прошлом году. Рак. У меня нет мужа, нет детей. Мне нечего терять.
Она достала из шкафа лист бумаги и ручку.
— Диктуйте, что писать.
Холодов вышел из подъезда в восемь часов вечера. В кармане лежали показания Нины Федотовой. Первое документальное свидетельство того, что Кирилл Астахов начал в четырнадцать лет. Не с убийства. С пробы. С эксперимента. С проверки границ. «Они стояли и смотрели. Мельников снимал». Система. Не один садист. Система. Группа детей, которые выросли, зная, что им всё позволено, что папины связи — это броня, что жертвы будут молчать, потому что никто не поверит.
Холодов сел в машину. Тридцать семь часов.
Телефон в ближайшем автомате. Он должен проверить: Света в безопасности? Что с тёщей?
Он набрал номер. Гудок. Второй. Третий.
— Алло?
Голос тёщи Валентины Петровны.
— Это я. Как она?
— Спит. Наконец-то уснула, бедняжка.
— Виктор, что происходит? Она рассказала мне такое...
— Не по телефону. Держите её в доме. Никуда не выпускайте. Я приеду, как только смогу.
Он повесил трубку. Развернулся — и замер. У его машины стоял человек. Невысокий, плотный, в штатском пальто.
— Майор Холодов?
Голос был тихим, почти вежливым.
— Генерал Сомов хочет вас видеть. Немедленно.
Кабинет Сомова был погружён в полумрак. Горела только настольная лампа, отбрасывая круг жёлтого света на разложенные бумаги. Папка Астахова-старшего лежала раскрытой. Сомов сидел неподвижно, сцепив руки на столе.
— Садитесь, майор.
Холодов сел.
— Вы знаете, что я делал в сорок пятом? — Сомов не смотрел на него. — Я допрашивал нацистских преступников, врачей из концлагерей, людей, которые проводили эксперименты на детях. Вы знаете, что они все говорили?
Холодов молчал.
— Они говорили: «Я выполнял приказ». Или: «Это была система». Или: «Я не мог ничего изменить». — Сомов поднял глаза. — Сорок лет я слышу эти слова, и сорок лет я знаю, что это ложь.
Он пододвинул к Холодову фотографию. Алёша. Школьное фото, третий класс.
— Ваш сын. Август 85-го. Серебряный Бор.
Холодов не дышал.
— Мы знали. — Сомов продолжал без выражения. — Не всё, но достаточно. Знали, что группа молодых людей из номенклатурных семей причастна к исчезновению девушки. Знали, что был свидетель — мальчик. Знали, что свидетель замолчал.
— Вы знали, что моего сына убили?
— Мы знали, что он утонул. — Сомов выдержал его взгляд. — Официально — утонул. Неофициально... — он замолчал.
— Договаривайте.
— Неофициально поступил звонок. Сверху. Дело закрыли. Эксперта, который проводил вскрытие, перевели в Хабаровск. Участкового, который первым прибыл на место, — на пенсию.
Холодов смотрел на фотографию сына. Алёша улыбался. Ему было восемь лет. Вся жизнь впереди.
— Зачем вы мне это рассказываете?
Сомов встал, подошёл к окну.
— Потому что система меняется, майор. Медленно, болезненно, но меняется. — Он обернулся. — И потому, что у вас есть тридцать шесть часов, чтобы найти видеозаписи Мельникова.
— Вы знаете о записях?
— Я знаю всё.
Сомов вернулся к столу.
— И я знаю, где искать. Дача Мельниковых. Истринское водохранилище. Там есть подвал, о котором не знает даже мать Антона.
Он протянул Холодову листок с адресом.
— Это не приказ, майор. Это личная просьба. От человека, который слишком долго закрывал глаза.
Холодов взял листок.
— Почему вы мне помогаете?
Сомов долго молчал.
— Потому что у меня тоже был сын. — Голос старика дрогнул. — Берлин, 45-й. Ему было семнадцать. Снайпер.
Он отвернулся к окну.
— Идите, майор. У вас мало времени.
Холодов вышел на улицу. Москва тонула в февральских сумерках. Фонари горели жёлтым, снег скрипел под ногами. Истринское водохранилище. Дача Мельниковых. Подвал. Тридцать шесть часов.
Он сел в машину. И тут зазвонил телефон в ближайшей будке. Холодов замер. Телефон звонил. Он вышел, поднял трубку.
— Майор Холодов?
Голос молодой, знакомый.
— Антон Мельников.
— Я знаю, что вы ищете, и я готов отдать вам всё — записи, имена, даты. Всё.
— Где вы?
— На даче. Один. Приезжайте. Но учтите: если вы приедете не один, я всё сожгу. Вместе с собой.
Щелчок. Тишина.
Холодов смотрел на трубку. Ловушка? Или последний шанс?
Холодов положил трубку. Ловушка. Конечно, ловушка. Антон Мельников — трус, который снимал на камеру, как его друзья ломают пальцы пятнадцатилетнему мальчику. Такие не звонят следователям КГБ с предложением сдаться. Но голос... В голосе был страх. Настоящий, животный страх человека, который понял, что следующим будет он.
Холодов сел в машину, завёл двигатель. Истринское водохранилище. Час езды, если повезёт с дорогой.
Дача Мельниковых стояла на отшибе. Двухэтажный дом за высоким забором, окружённый соснами. Свет горел только в одном окне на первом этаже. Холодов остановил машину в ста метрах от ворот. Вышел. Пистолет привычно лёг в ладонь. Калитка была открыта. Он шёл по расчищенной дорожке, и снег скрипел под ногами — единственный звук в ночной тишине. Ни собак, ни охраны. Только ветер в соснах и далёкий вой электрички.
Дверь тоже была открыта.
— Мельников?
Тишина.
Холодов вошёл в прихожую. Пахло дорогим табаком и чем-то ещё — кислым, металлическим. Кровью.
Он нашёл Антона в гостиной. Двадцатитрёхлетний сын замминистра культуры сидел в кресле, откинув голову назад. Горло перерезано. Одним точным движением. Слева направо. На коленях лежала видеокамера. Японская, дорогая. На журнальном столике — стопка кассет и записка.
Холодов подошёл, не касаясь тела. Записка была короткой:
«Он знал, что я позвоню. Он всегда знает. Кассеты в подвале за котлом. Простите меня. Простите всех нас. Мы были детьми, когда это началось. А потом стало поздно останавливаться».
Подпись: А. Мельников.
Холодов посмотрел на часы. Двадцать три сорок. С момента звонка прошло меньше часа. Кирилл успел раньше.
Подвал нашёлся за неприметной дверью в кухне. Холодов спустился по бетонным ступеням, держа пистолет на готове. Пусто. Только котёл, стеллажи с банками и старая мебель под чехлами. За котлом — ниша, закрытая листом фанеры. Холодов отодвинул фанеру. Там лежали кассеты. Десятки кассет в аккуратных коробках, подписанных датами: «Март 1984 года. Август 1985 года. Февраль 1987 года». И фотографии. Сотни фотографий.
Холодов взял одну. Павел Кузнецов. Пятнадцатилетний мальчик с разбитым лицом, прижимающий к груди изуродованную руку. На заднем плане — Кирилл Астахов, улыбающийся в камеру. Холодов перебирал снимки: девушка в «Серебряном Бору» — та, чьё тело так и не нашли; Нина Громова с окровавленной головой, 1973 год; Марина Воронцова — живая ещё, смеющаяся, не знающая, что через несколько часов...
И последняя фотография. Мальчик лет восьми. Светловолосый, худенький, с удочкой в руках. Серебряный Бор, озеро. На обороте дата: «Август 1985 года».
Холодов узнал эту фотографию. Он сам её делал. Алёша. Его сын.
Руки тряслись так сильно, что он уронил снимок. Поднял. Снова посмотрел. Алёша. На кассете с пометкой: «Август 1985 года. Серебряный Бор».
Они сняли, как убивали его сына.
Холодов не помнил, как поднялся из подвала. Не помнил, как вышел из дома. Он стоял на крыльце, и февральский ветер бил в лицо, а он смотрел в темноту и видел только одно — улыбку Кирилла Астахова. Улыбался, когда ломал пальцы Павлу. Когда бил камнем двенадцатилетнюю девочку. Когда душил Марину. Когда топил восьмилетнего мальчика, который случайно увидел то, чего не должен был видеть.
Холодов сел в машину. Котельническая набережная. Квартира 87.
Он приехал в три часа ночи. Консьержка спала в своей коморке. Лифт поднял его на восьмой этаж беззвучно, словно понимая — сейчас не время для звуков.
Холодов позвонил в дверь. Открыли сразу, будто ждали. Кирилл Астахов стоял в шёлковом халате с бокалом коньяка в руке. Спокойный, улыбающийся.
— Майор Холодов, я знал, что вы придёте. Проходите.
Холодов вошёл, закрыл за собой дверь.
— Вы убили Антона.
— Антон убил себя. — Кирилл отпил коньяк. — Трус до последнего. Знаете, что он сказал перед смертью? «Я не хотел». Четырнадцать лет снимал на камеру. И не хотел.
— Вы убили моего сына!
Кирилл замер. Впервые за всё время в его глазах мелькнуло что-то похожее на интерес.
— Вашего сына? — Он поставил бокал. — Август 85-го? Мальчик на озере?
— Алёша. Его звали Алёша. Ему было восемь лет.
— Ах да! — Кирилл кивнул. — Он видел, как мы... развлекались с той девушкой. Убежал. Мы догнали.
Пауза.
— Это был несчастный случай, майор. Он просто захлебнулся.
Холодов поднял пистолет.
— Вы знаете, что будет дальше?
— Вы застрелите меня. Вас арестуют. Расстреляют или сгноят в лагерях. Мой отец позаботится. А записи?
— Записи у генерала Сомова. — Впервые улыбка Кирилла дрогнула. — Вы блефуете.
— Я оставил их в его кабинете два часа назад. Вместе с показаниями Нины Громовой, Павла Кузнецова и Светы Морозовой.
Кирилл молчал.
— Знаете, что сказал ваш отец? — Холодов сделал шаг вперёд. — «Устал прикрывать сына три года». Три года, Кирилл. Он знал всё и молчал. Но больше не будет.
— Отец не посмеет!
— Уже посмел. Папка, которую он мне дал — она тоже у Сомова. С его личной запиской. С именами всех, кого вы покалечили и убили.
Кирилл отступил на шаг. Потом ещё на один.
— Вы не понимаете. Вы просто не понимаете! — голос стал выше, быстрее. — Я особенный! Я всегда был особенным! Эти люди — они ничего не значат. Они материал, глина. А я — скульптор!
— Вы убийца. Обычный убийца. Таких расстреливают.
— Меня не расстреляют! — Кирилл схватил со стола нож для бумаг. — Мой отец — член ЦК! Мой дед воевал с Будённым! Я неприкасаемый!
Он бросился на Холодова. Выстрел был один. Кирилл Астахов упал на персидский ковёр, который стоил больше, чем Холодов заработал за всю жизнь. Пуля попала в плечо — точно, как учили в Афганистане.
— Вы... вы не посмеете! — Кирилл зажимал рану, и кровь текла сквозь пальцы.
Холодов убрал пистолет. Достал наручники.
---
Три месяца спустя. Закрытый суд длился четыре дня. Кирилла Астахова приговорили к высшей мере. Расстрел привели в исполнение 12 июня 1987 года в подвале Бутырской тюрьмы. Ему было двадцать три года.
Денис Осипов получил пятнадцать лет. Евгений Калинин — двенадцать. Елена Савельева — восемь. С учётом сотрудничества со следствием.
Андрей Павлович Астахов подал в отставку на следующий день после ареста сына. Через полгода его нашли мёртвым на даче в Жуковке. Официальная причина — сердечный приступ. Рядом с телом лежала фотография Кирилла в пионерском галстуке.
Генерал Сомов лично проследил, чтобы все материалы дела сохранились в архиве.
— Для истории, — сказал он Холодову при последней встрече. — Чтобы помнили.
Холодов стоял на кладбище. Июньское солнце грело спину. Пели птицы. Пахло свежескошенной травой. На могиле Алёши лежали цветы — ромашки, его любимые.
— Я нашёл их, сынок, — сказал Холодов тихо. — Всех нашёл.
Ветер шевельнул листья берёзы над оградой.
— Это не вернёт тебя. Ничто не вернёт. Но теперь... теперь они не смогут сделать это с кем-то ещё.
Он положил на могилу маленькую фотографию — ту самую из подвала Мельниковых. Алёша с удочкой, улыбающийся, живой.
— Прости, что меня не было рядом. Прости, что узнал так поздно.
Холодов постоял ещё минуту. Потом развернулся и пошёл к выходу. У ворот кладбища его ждала машина. За рулём сидел молодой лейтенант — новый сотрудник отдела.
— Товарищ майор, звонили из управления. Новое дело.
Холодов сел в машину.
— Какое?
— Убийство в Сокольниках. Жертва — дочь директора завода. Местные говорят — несчастный случай, но...
— Но ты не веришь.
Лейтенант помолчал.
— Нет, товарищ майор. Не верю.
Холодов посмотрел в окно. Москва проплывала мимо. Летняя, зелёная, равнодушная.
— Тогда поехали.
Машина тронулась. В зеркале заднего вида кладбище становилось всё меньше, пока не исчезло совсем за поворотом. Но Холодов знал: он вернётся. Он всегда возвращается. Потому что мёртвые не отпускают живых, пока не узнают правду.