— Ты думал, я не знаю про секретаршу, эту Лидочку? — Нина Павловна уже не говорила, она кричала, захлёбываясь слезами и злобой. — Думал, я слепая? Я всё знала! И про командировки, и про «срочные совещания»! Я молчала, потому что боялась! Боялась остаться одной, без угла, без денег! Я даже специальности своей не имею, я всю жизнь тебе и детям посвятила!
— Мамочка, не надо, прошу тебя, — Ирина обняла мать, но та вырывалась.
— Надо, Ира! Надо! Пусть все знают, какой он у нас идеальный муж и отец! А знаешь, почему я за него замуж пошла? — она повернулась к детям. — Меня мать заставила! Сказала: «Нина, это партия, это шанс выбиться в люди, не будь дурой». А я его не любила! Никогда! Я другого любила, он на войне погиб, в Афгане, ещё до нашего знакомства. А я за этого... за этого монстра пошла! И всю жизнь жалела!
Семён Петрович сидел, вцепившись в подлокотники кресла, белый как мел. Его империя рушилась на глазах. Нина, его тихая, покорная Нина, которую он не замечал годами, вдруг оказалась вулканом, готовым стереть его с лица земли.
— Кто бы говорил про измены, — злорадно вставила Клавдия Павловна. — А ты, Ирочка, тоже хороша. Я всё про твои дела знаю. Мне подруга твоя, Светка, рассказывала. Как ты с этим, с нотариусом, крутила, пока муж по командировкам мотался.
Андрей, до этого молча наблюдавший за сценой с видом зрителя в театре абсурда, вдруг повернулся к жене.
— Это правда, Ира?
Ирина замерла. Потом медленно повернулась к тётке, и её взгляд мог бы убить.
— Клавдия Павловна, вы старая сплетница и дура. Ничего вы не знаете.
— Я-то не знаю? А Света твоя всё знает! Она мне в деталях расписала, как ты в «Метрополе» с ним ужинала, а потом они к нему поехали. Ты мужа-то не позорь, он хоть и неудачник, а человек хороший.
Андрей встал. Он посмотрел на Ирину долгим, спокойным взглядом, в котором не было ни злости, ни обиды — только бесконечная усталость.
— Я знаю, Ира, — тихо сказал он. — Я всегда знал.
— Что? — выдохнула Ирина.
— Я знал про тебя и Игоря. И про того, до него, тоже. Я же не слепой. Я просто... надеялся, что однажды ты поймёшь, что я не враг тебе. Что я не такой, как твой отец. Что со мной можно быть собой, а не играть роль. Но ты так и не поняла. Ты зачем за меня замуж пошла? Назло отцу? Чтобы доказать, что можешь выбрать «не того»?
Ирина молчала, и её молчание было страшнее любого крика.
— Я уезжаю, — Андрей положил салфетку на стол. — Спасибо за ужин, Нина Павловна. Цесарка была... поучительной. С днём рождения, Семён Петрович. Желаю вам хорошо провести остаток вечера.
Он вышел из-за стола, надел пиджак в прихожей и вышел, тихо притворив за собой дверь. Через минуту за окном взревел мотор и стих вдалеке.
Тишина, повисшая в столовой, была оглушительной. Её разорвал истерический смех Дмитрия.
— Гениально! — закричал он, вскакивая. — Просто гениально, папа! Ты дождался? Это твой идеальный вечер? Ты хотел гармонии? Получи! Вся семейка в сборе, все тайны наружу! Ты доволен?
— Дима, сядь! — приказал Семён Петрович, пытаясь вернуть контроль.
— Не командуй! Задолбало! Ты всю жизнь мной командовал, указывал, как жить, с кем дружить, на ком жениться! А я не хочу так! Я тебя ненавижу! Ты сделал из меня тряпку, неудачника, который без твоего одобрения шагу ступить не может! И да, я всё про тебя Алисе рассказывал! Про то, какой ты деспот! А она меня жалела! А я... — он повернулся к Алисе. — Лиса, прости. Прости, что я рассказал ему про нас. Я не должен был. Я дурак.
Алиса смотрела на него с ужасом и брезгливостью.
— Ты рассказал ему про аборт? — тихо, очень тихо спросила она. — Ты рассказал своему отцу, что я сделала аборт? Дима, это было наше, только наше! Самое сокровенное! Я не хотела рожать, потому что мы жили в нищете, потому что ты был не уверен в завтрашнем дне, потому что я боялась, что наш ребёнок будет жить в такой же атмосфере ненависти, как и ты! А ты... ты взял и выложил это ему, как какую-то сплетню!
— Я не выкладывал, я просто... он спросил, почему у нас нет детей... я соврал, что не хотим, а он надавил, и я сказал... Лисичка, прости! — Дмитрий бросился к ней, но Алиса отшатнулась, как от прокажённого.
— Не подходи ко мне. Ты предал меня. Ты не мужчина, ты мальчик, который бегает жаловаться папе. Мне такой не нужен. — Алиса встала, взяла со стула свою сумку. — Прощайте. Надеюсь, вы все тут сдохнете в своей семейной гармонии.
Она ушла, хлопнув дверью так, что задребезжали хрустальные подвески на люстре. Дмитрий рухнул на стул и закрыл лицо руками.
Клавдия Павловна, поняв, что дальнейшее пребывание может быть опасным для её здоровья, торопливо засобиралась:
— Ой, что-то я устала, пойду я, пожалуй. Нина, я завтра позвоню. Или послезавтра. Не провожай, не надо.
Она выскользнула из дома быстрее, чем цесарка остывала на блюде.
В столовой остались четверо: Семён Петрович, Нина Павловна, Ирина и рыдающий Дмитрий.
Ирина подошла к отцу. Тот сидел, постаревший на десять лет за один вечер, и смотрел в одну точку перед собой.
— Спасибо, папа, — сказала Ирина ледяным тоном. — Спасибо, что открыл нам всем глаза. Ты хотел семейный совет? Ты его получил. И знаешь, что самое смешное? Я теперь тебе благодарна. Потому что я наконец-то поняла, что больше не должна ничего из себя строить. Я ухожу от Андрея. Не потому, что люблю другого, а потому что хватит врать. И вам всем — хватит врать.
Она наклонилась и поцеловала отца в лоб. Тот даже не пошевелился.
— С днём рождения, пап. Живи теперь с этим.
Ирина ушла, не прощаясь.
Дмитрий поднял на мать заплаканное лицо:
— Мам, прости. Я всё разрушил.
— Ты не разрушил, сынок, — тихо ответила Нина Павловна. — Это всегда было разрушено. Мы просто делали вид, что всё хорошо. Иди, догони её. Может быть, ещё не поздно. Или поздно. Но ты должен попытаться.
Дмитрий встал, шатаясь, вышел.
В доме остались только двое — он и она. И остывшая цесарка на столе, символ несбывшихся надежд и рухнувших иллюзий.
Нина Павловна подошла к столу, взяла тарелку с остатками птицы и понесла на кухню. Семён Петрович сидел не двигаясь. Прошло пять минут, десять. Потом он поднялся и тяжело, держась за сердце, побрёл в кухню.
Нина Павловна стояла у раковины и мыла посуду. Она не обернулась.
— Нин, — голос его звучал глухо, непривычно. — Нин, я... я умираю. Полгода мне осталось. Врачи сказали. Рак.
Нина Павловна замерла. Рука с губкой застыла на полпути к тарелке. Она медленно, очень медленно, выключила воду, вытерла руки о фартук и повернулась.
Она смотрела на него долго, очень долго. В её взгляде не было ни жалости, ни торжества, ни ненависти. Только пустота.
— Я знаю, Сёма, — сказала она наконец. Голос её был ровным, как гладь пруда в безветренную погоду. — Я твои таблетки нашла месяц назад. В бардачке машины. И заключение в портфеле.
Семён Петрович вздрогнул, словно его ударили.
— Ты... знала? И молчала?
— Молчала.
— Но почему?
Она помолчала, собираясь с мыслями.
— А зачем тебе было говорить? Ты бы начал суетиться, требовать жалости, внимания. Ты бы сделал свою болезнь ещё одним спектаклем, где ты — главный герой. А я... я не хотела этого спектакля. Я хотела, чтобы ты сам понял. Хотя бы перед смертью. Что ты не бог. Что ты просто человек. И что твоя семья... она не такая, какой ты её придумал.
— Но цесарка... — прошептал он, начиная понимать что-то страшное.
— Да, — кивнула Нина Павловна. — Я пересушила её специально. Не потому, что не умею готовить. Я умею, Сёма. Всю жизнь училась угождать тебе. Я сделала это нарочно. Чтобы ты увидел: под красивой корочкой может быть сухость и горечь. Как под твоей идеальной жизнью. Чтобы ты запомнил этот вечер. Запомнил, что ты всё испортил. Сам.
Семён Петрович схватился за сердце, пошатнулся, прислонился к косяку. Ему не хватало воздуха.
— Ты... ты... — хрипел он. — Как ты могла? Я умираю! Я твой муж!
— Ты никогда не был мне мужем, Сёма. Ты был моим хозяином. А сегодня ты стал просто старым больным человеком. Иди ложись. Завтра позвоню в хоспис.
Она отвернулась и снова включила воду.
Он стоял ещё минуту, глядя на её прямую, неподвижную спину, а потом, согнувшись, побрёл в спальню.
Нина Павловна домыла посуду. Вытерла стол. Собрала оставшиеся куски цесарки в одну тарелку. Потом села за кухонный стол, взяла вилку и медленно, с каким-то остервенением, принялась есть холодное, жёсткое, безвкусное мясо.
Она жевала долго, тщательно, проглатывая каждый кусок, словно совершала ритуал. Слёзы текли по её щекам, но она их не вытирала.
Где-то в глубине дома хлопнула дверь. Наверное, Дмитрий вернулся. Или Ирина. Или никто. Это было уже неважно.
Нина Павловна доела цесарку, вытерла губы салфеткой и посмотрела в тёмное окно. В стекле отражалась её фигура и свет одинокой лампы. А за её спиной, в дверном проёме, стоял Семён Петрович. Он не вошёл, не заговорил. Просто стоял и смотрел на жену, которую не знал все эти пятьдесят лет. Смотрел на чужую женщину, доедающую горький ужин в полном одиночестве.
Они молчали. Им больше не о чем было говорить. Жизнь, выстроенная на песке, рухнула, оставив после себя только холод и пустоту. И где-то в этой пустоте брезжил слабый, призрачный свет — то ли надежды, то ли безысходности. Разобрать было невозможно.
Подписывайтесь на наш канал, чтобы не пропустить новые психологические новеллы и рассказы о непростых человеческих отношениях. А если вам понравилась эта история, почитайте также наши предыдущую публикации, где мы исследовали, как кулинарные традиции могут как объединять, так и разрушать семьи. Ждём вас!
#Мелодрама #ДзенМелодрамы #ПрочтуНаДосуге #ЧитатьОнлайн #ЧтоПочитать