Осень в этом году выдалась на редкость тёплой, и закат над загородным посёлком разгорелся багрово-золотым пожаром. В доме Семёна Петровича, бывшего человека с большими возможностями, а ныне пенсионера с большими амбициями, царила та особенная, вылизанная тишина, которая бывает только перед бурей.
Нина Павловна, его жена, уже четвёртый час колдовала на кухне. Она двигалась бесшумно, точно тень, привыкшая не занимать много места. Руки её, опухшие от долгого стояния у плиты, ловко ощипывали зелень и помешивали соус, но взгляд то и дело уходил в окно, туда, где за поворотом дороги должны были показаться фары машин детей.
В столовую, где был накрыт огромный стол с парадным сервизом, вошёл Семён Петрович. Подтянутый, с седой гривой волос и орлиным профилем, он и в семьдесят пять сохранял выправку человека, привыкшего повелевать.
— Нина, — его голос не терпел возражений. — Ты проверила цесарку? Температура в духовке ровно сто восемьдесят, как я сказал? Это не курица какая-нибудь, с ней нужен ювелирный подход.
— Проверила, Сёма, всё по твоей инструкции, — ответила она, не оборачиваясь.
— Инструкция не моя, а шеф-повара «Клуба охотников». Там особая технология, чтобы мясо осталось сочным, а корочка хрустела. Это блюдо — украшение стола. Цесарка, она ведь птица царская, не чета бройлерам. Символ достатка и гармонии в доме.
Нина Павловна лишь кивнула. Она знала эту его манеру: любое событие превращать в отчёт о проделанной работе, где он — генеральный директор, а она — рядовой исполнитель. Она знала и другое: мясо цесарки, которую он самолично купил на рынке за баснословные деньги и три дня мариновал в травах, скорее всего, выйдет сухим. Потому что её муж никогда не умел доверять чужим рукам, постоянно открывал духовку, проверял, совал свой нос, и от этого любой процесс шёл наперекосяк. Но сказать ему об этом было невозможно. Сказать ему что-то наперекор было невозможно.
Первой приехала Клавдия Павловна, сестра Нины Павловны. Сухонькая, острая, как щепка, она впорхнула в прихожую, зорко оглядела вешалку и поджала губы.
— А гости-то ещё не съехались? — спросила она с интонацией, не предвещавшей ничего хорошего. — Я так и знала, что опоздают. Современная молодёжь понятия не имеет о дисциплине.
— Ира с Андреем из Москвы едут, пробки, — устало пояснила Нина Павловна.
— Пробки! У неё муж — искусствовед, безработный, можно сказать. Могли бы и пораньше выехать. А этот... Дмитрий опять со своей? — Клавдия кивнула в сторону лестницы, словно та была источником заразы.
— Алиса хорошая девочка, Клава. Диму любит.
— Любит? Пока молодой, все любят. Ты за продуктами-то смотрела? Я слышала, цесарку нынче заказывали? Дорогущая, поди, птица. А вдруг Дима опять денег попросит? Сёма же вон какой, не откажет, а потом полгода корить будет.
Нина Павловна не ответила. Она уже жалела, что открыла сестре дверь.
Ровно в семь, когда Семён Петрович уже дважды демонстративно посмотрел на часы, у ворот взвизгнули тормоза. В дом вошли Ирина и Андрей. Ирина — статная, в строгом тёмно-синем брючном костюме, с идеальным макияжем и холодным взглядом. Андрей — чуть сутулый, в мягком свитере и с неизменной ироничной улыбкой.
— Опоздали, — констатировал Семён Петрович, принимая от дочери букет.
— Здравствуй, папа. С днём рождения, — Ирина чмокнула его в щёку, проигнорировав замечание. — Пробки на Новорижском — ад.
— Надо было выезжать раньше. Планировать нужно.
— Мы и выехали за три часа, — мягко вставил Андрей, пожимая тестю руку. — Нина Павловна, вы чудесно выглядите. А какой аромат! Не иначе, готовите что-то невероятное.
Нина Павловна расцвела, но Семён Петрович перебил:
— Цесарка по фирменному рецепту. Садитесь пока, шампанское в баре. Дмитрия всё нет.
Дмитрий и Алиса появились через полчаса. Дмитрий, мятый, с красными от волнения глазами, нёс огромный торт в коробке. Алиса, подтянутая, с собранными в тугой пучок русыми волосами, держалась чуть поодаль.
— Пап, с днём рождения! Здоровья, сил и всего такого, — Дмитрий сунул коробку в руки отцу.
— Торт? — брови Семёна Петровича поползли вверх. — Дима, у нас, между прочим, цесарка, ризотто с белыми грибами, закуски. Торт тут совсем некстати. Но спасибо, что вспомнили.
— Мы старались, — тихо сказала Алиса, на что Семён Петрович лишь кивнул и, не глядя на неё, бросил:
— Раздевайтесь. Ужин давно на столе.
За стол уселись ровно в восемь. Огромная столовая, залитая светом тяжёлой хрустальной люстры, напоминала съёмочную площадку фильма о благополучной жизни. Хрусталь, серебро, фарфор, идеально накрахмаленные салфетки. Во главе стола восседал Семён Петрович. Справа от него — место жены, слева — пустовало, как символ уважения, но все знали, что это «почётное место» для отца.
Нина Павловна внесла главное блюдо. Это был момент триумфа, который Семён Петрович выстроил в своей голове как режиссёр-постановщик. На огромном овальном блюде, окружённая карамелизированными яблоками и россыпью дикого риса, покоилась цесарка. Золотистая корочка лоснилась, от птицы поднимался ароматный пар с нотками розмарина, чеснока и трюфельного масла.
— Ах! — выдохнула Клавдия Павловна, и в этом выдохе смешались восхищение и готовность тут же это восхищение опровергнуть.
— Красота какая, мамочка! — воскликнула Ирина, и даже в её глазах мелькнуло что-то тёплое.
— Ну что ж, дети, — Семён Петрович встал, взял в руки нож для разделки и длинную вилку. — Сегодня я хочу провозгласить первый тост. За семью. За наш очаг, который мы с вашей матерью строили всю жизнь. Посмотрите, какая красота на столе. Это вам не бройлерная курица, накачанная антибиотиками. Это цесарка. Царская птица. Она требует особого ухода, заботы и правильной среды обитания. Как и наша семья. Она выращена в правильных условиях и приготовлена с душой. Я надеюсь, что и наша семья всегда будет такой же крепкой, красивой и гармоничной, как эта птица. За нас!
Все подняли бокалы. Чокнулись. Выпили. Семён Петрович торжественно воткнул вилку в тушку и полоснул ножом. Легко, как и полагается опытному мужчине, умеющему обращаться с мясом. Но что-то пошло не так. Нож вошёл в мякоть с усилием, с хрустом. Семён Петрович нахмурился и отрезал кусок грудки.
Под идеальной, румяной корочкой мясо оказалось бледно-серым, сухим и волокнистым. Оно не пружинило, а крошилось под ножом.
Повисла пауза. Тишина, в которой было слышно, как потрескивают свечи.
— Пересушена, — констатировал факт Семён Петрович, и в его голосе послышались стальные нотки. — Нина, ты что, не следила за временем?
— Я следила, Сёма, — голос Нины Павловны дрогнул. — Но ты же сам...
— Что я сам? Я дал тебе чёткий рецепт! — перебил он. — Там всё расписано по минутам! Температура, время, всё!
— Может быть, дело не в маме? — неожиданно подала голос Ирина. Она ковыряла вилкой кусочек мяса на своей тарелке. — Может быть, дело в рецепте? Знаешь, пап, очень символично получается. Идеальная, хрустящая, красивая оболочка. А внутри — пустота и сухость. Очень напоминает некоторые семьи, которые я наблюдаю.
Семён Петрович побагровел. Это был прямой выпад. Ирина смотрела на отца в упор, не отводя взгляда.
— Ирина, что ты такое говоришь? — попыталась сгладить Нина Павловна.
— Правду, мама. Ту самую, которую у нас не принято говорить за этим столом. Папа любит красивую картинку. Чтобы всё блестело, хрустело и выглядело дорого. А что внутри — никого не волнует. Вот и цесарка такая же получилась.
— Ты просто не умеешь ценить то, что имеешь! — рявкнул Семён Петрович. — Я для вас старался! Лучший кусок, лучший рецепт! А вы...
— А чтобы цесарка была сочной, её нужно шпиговать салом и подавать с кислым соусом, — негромко, но отчётливо произнесла Алиса. — Например, с брусничным или клюквенным. А яблоки... они только для декора, вкуса мясу не дают.
Все головы повернулись к ней. Семён Петрович посмотрел на гражданскую жену сына с таким выражением, будто перед ним сидел таракан, выползший из-за плинтуса на парадный стол.
— Спасибо за кулинарный ликбез, милая, — процедил он. — Но, во-первых, тебя никто не спрашивал. А во-вторых, откуда тебе, студентке-недоучке, знать толк в настоящей кухне?
— Я ординатор, а не студентка, — спокойно парировала Алиса, хотя щёки её залил румянец. — И умею анализировать информацию. Но вы правы, извините, это не моё дело.
— Не твоё, — отрезал Семён Петрович и, резко отодвинув тарелку с цесаркой, налил себе водки. — Ешьте, что дают. Это мой день рождения, и прошу уважать мои усилия.
Атмосфера накалилась до предела. Андрей, до этого с интересом разглядывающий картину на стене, перевёл взгляд на жену. Ирина сидела, вцепившись в салфетку. Дмитрий мялся, переводя взгляд с отца на Алису. Клавдия Павловна довольно потирала руки под столом — представление начиналось.
Нина Павловна смотрела на остывающую цесарку и понимала: этот вечер переломный. Она пересушила мясо не случайно. Подсознательно, а может быть, и вполне осознанно, она хотела, чтобы хоть раз, хоть в день его рождения, этот идеальный, выстроенный им мир дал трещину. Чтобы он увидел, что под его хваленым контролем — пустота. И трещина пошла. Огромная, как тектонический разлом.
Алкоголь делал своё дело. После третьего тоста, когда сухую цесарку кое-как заедали закусками и запивали вином, Семён Петрович, уже изрядно захмелевший, решил вернуться к насущным вопросам. Он не умел прощать и не умел отпускать ситуацию, не доведя её до логического, с его точки зрения, финала.
— Дима, — окликнул он сына через стол. — А мы с тобой так и не обсудили главное.
Дмитрий вздрогнул и отложил вилку.
— Что именно, пап?
— Деньги. Тот заём, что я тебе дал на твой гениальный стартап. Когда планируешь возвращать? Проценты, кстати, я тебе, как родному, не начислял, но тело долга — двести тысяч — меня бы устроило видеть на столе уже в этом месяце.
— Пап, ты же знаешь, проект прогорел. Я сейчас ищу работу, но пока...
— Пока ты ищешь работу, твоя... спутница, — Семён Петрович кивнул на Алису, — учится и, наверное, содержит вас обоих? Не стыдно?
Алиса вспыхнула и открыла было рот, но Дмитрий её опередил:
— Не смей трогать Алису! Она тут ни при чём. Это мой долг, я и отвечу.
— Чем ты ответишь? — усмехнулся отец. — У тебя нет ни кола ни двора. Ты даже квартиру снимаешь на деньги, которые я тебе время от времени подкидываю. А знаешь, Дима, откуда я взял те двести тысяч, которые ты благополучно спустил в унитаз?
Дмитрий молчал, чувствуя подвох.
— Я продал дачу, — чеканя каждое слово, произнёс Семён Петрович. — Ту самую, в Переделкино, которая принадлежала твоей бабушке, матери Нины. Домик старый, но с участком. Хорошие деньги дали.
За столом воцарилась мёртвая тишина. Нина Павловна медленно подняла голову и уставилась на мужа. В её глазах читался такой ужас, словно он ударил её ножом.
— Сёма... — голос её сорвался. — Ты продал мамин дом? Тот самый, где я выросла? Где мы с тобой познакомились? Ты не имел права! Это была моя память!
— Память, — фыркнул Семён Петрович. — Ты там была раз в пять лет. Дом гнил, забор валился. Я его в порядок привёл за свой счёт перед продажей, между прочим. А деньги пошли на твоего обожаемого сыночка, который должен был стать бизнесменом. Я хотел, чтобы он встал на ноги! Чтобы не был неудачником! Я для семьи старался!
— Для семьи? — Нина Павловна встала из-за стола. Руки её дрожали, лицо пошло красными пятнами. — Ты никогда ни для кого не старался, кроме себя! Ты сломал мамин дом, ты уничтожил моё прошлое, чтобы... чтобы твой эгоистический эксперимент удался! Ты специально дал Диме денег, зная, что он прогорит! Знал, что у него нет опыта! Ты хотел, чтобы он прогорел! Чтобы потом прийти и сказать: «Я же говорил, ты ничтожество, без меня ты ноль»!
— Мама, успокойся, — Ирина попыталась подойти к матери, но та отстранила её.
— Нет! Я тридцать пять лет молчала! Тридцать пять лет я была тенью, приложением к твоему величеству! Я слушала твои нотации, терпела твоих любовниц...
— Каких любовниц? — Клавдия Павловна оживилась и подалась вперёд. — Ой, Нина, не молчи, рассказывай! Я всегда знала, что этот старый хрыч кобель ещё тот!
— Замолчи, Клавдия! — рявкнул Семён Петрович, но было поздно. Плотина рухнула.
Продолжение следует...
#Мелодрама #ДзенМелодрамы #ПрочтуНаДосуге #ЧитатьОнлайн #ЧтоПочитать