Апелляция пришла через три недели.
Наташа стояла на кухне, мыла Сонину кружку, когда зазвонил телефон. Марина Олеговна — адвокат — говорила быстро, по-деловому:
— Наталья Александровна, Кравцов подал апелляционную жалобу в областной суд. Оспаривает завещание. Основание — мать была невменяемой, заключение психиатра Самойловой якобы сфальсифицировано. Привлёк нового эксперта — некоего Горелова из Москвы.
Наташа поставила кружку на стол. Аккуратно, чтобы не разбить.
— Когда суд?
— Двенадцатое марта. Через месяц. Готовьтесь.
— К чему?
— К тому, что он будет грязно играть. Адвоката сменил — теперь у него Полозов. Слышали?
— Нет.
— И хорошо. Полозов — специалист по наследственным спорам. Дорогой. Злой. И очень эффективный. Он будет давить на невменяемость завещателя.
Наташа сжала край стола.
— Валентина Павловна была в ясном уме, когда составляла завещание. Психиатр подтвердила.
— Я знаю. Но Полозов будет вызывать свидетелей, которые видели Валентину Павловну в плохие дни. Соседи, врачи «скорой», продавцы из магазина. Он соберёт картину: «безумная старуха, которую невестка использовала».
— Использовала?!
— Это их версия. Не моя. Готовьтесь, Наталья Александровна. Будет тяжело.
---
Наташа не спала три ночи.
Не из-за квартиры. Квартира — это стены. А стены можно найти другие.
Из-за Валентины Павловны. Из-за того, что Игорь хочет перечеркнуть единственный светлый поступок своей матери. Единственные слова, которые она смогла произнести — пусть и через нотариуса, пусть и с того света.
На четвёртую ночь Наташа не выдержала и пошла разбирать вещи свекрови.
Три картонные коробки стояли в кладовке с ноября — с похорон. Наташа не трогала их. Не могла. Теперь — должна была.
Первая коробка: одежда. Платья. Кофты. Шерстяной платок, который Валентина Павловна носила даже летом, когда ей казалось, что холодно. Запах — лаванда и старость.
Вторая коробка: документы. Квитанции. Рецепты. Медицинские карты. Пенсионное удостоверение.
Третья коробка: личное. Фотографии. Письма. И... толстая тетрадь. Общая, в клетку, девяносто шесть листов. Обложка — синяя, потёртая. На первой странице кривым, прыгающим почерком:
**«Дневник. Кравцова В.П. Начала, пока ещё помню.»**
Наташа открыла. Руки дрожали.
---
Записи начинались за два года до смерти. Почерк менялся от страницы к странице — в ясные дни ровный, в плохие — еле читаемый.
*«14 сентября 2023.*
*Сегодня хороший день. Я помню всё. Помню, что у меня болезнь. Помню, что забываю. Странное ощущение — помнить, что ты забываешь.*
*Наташа приезжала. Привезла борщ. Я опять назвала её медсестрой. Она не обиделась. Эта девочка вообще не умеет обижаться. Или научилась не показывать.*
*Игорь не звонил. Три недели.»*
*«28 октября 2023.*
*Забыла выключить газ. Наташа пришла — пахнет на весь подъезд. Она плакала. Я видела. Она думает, что я не замечаю, когда она плачет. Замечаю. В ясные дни замечаю всё.»*
*«15 декабря 2023.*
*Игорь приехал. Привёз апельсины. Посидел 20 минут. Ни разу не спросил, как я себя чувствую. Говорил по телефону с какой-то Алиной. Смеялся. Когда уходил, сказал: «Мам, ты держись.» И всё.*
*Наташа осталась. До вечера. Мыла пол. Готовила еду на три дня. Принесла новые лекарства — сама в аптеку ходила, сама рецепты выбивала.*
*Зачем? Я ведь всю жизнь её гнобила. Деревенская. Без образования. Не Катенька Селиванова.*
*А Катенька Селиванова, между прочим, вышла за прокурора и ни разу не навестила свою свекровь в больнице. Об этом мне соседка рассказала.»*
*«3 февраля 2024.*
*Плохой день. Не узнала Наташу до обеда. Она сидела рядом и разговаривала со мной. Рассказывала, как Соня (это внучка, я сейчас помню) получила пятёрку по литературе. Читала вслух рассказ из учебника.*
*Потом я вспомнила. И мне стало стыдно. Так стыдно, что хотелось умереть.*
*Я сказала: «Наташа, прости меня.»*
*Она сказала: «За что, Валентина Павловна?»*
*«За всё.»*
*Она улыбнулась и погладила меня по руке. Как ребёнка. А я ведь старше её на тридцать четыре года.»*
*«17 июня 2024.*
*Составила список. Сколько раз кто приезжал.*
*Игорь — за последние три месяца — четыре раза. Каждый раз по полчаса. Каждый раз с апельсинами. Как будто апельсины лечат Альцгеймер.*
*Наташа — каждый день. Без исключений. Даже когда болела гриппом — пришла в маске, приготовила бульон и ушла, чтобы меня не заразить.*
*Я подсчитала. За три года — Наташа приезжала примерно 1095 раз. Игорь — 37.*
*1095 против 37.*
*Вот и вся арифметика материнской любви. Получается, моя невестка любит меня в тридцать раз больше, чем мой сын.»*
*«4 августа 2025.*
*Сегодня ездили к нотариусу. Наташа отвезла. Я попросила — пока помню, пока могу.*
*Написала завещание. Квартиру — Наташе. Всё — Наташе.*
*Наташа не знает, что в нём. Я не сказала. Если скажу — она откажется. Она такая. Она скажет: «Валентина Павловна, это ваша квартира, отдайте сыну.» А я не хочу отдавать сыну. Я хочу отдать человеку.*
*Нотариус долго со мной разговаривала. Привели психиатра. Какая-то женщина, Самойлова, задавала вопросы. Я ответила на все. Назвала дату. Назвала своё имя. Назвала имена сына и невестки. Сказала, что понимаю, что делаю.*
*И я понимаю.*
*Впервые за пятнадцать лет я делаю правильную вещь.»*
*«5 августа 2025. Последняя запись.*
*Вчера я написала завещание. Сегодня уже плохо помню зачем. Но я перечитала эту тетрадь и вспомнила.*
*Наташа. Наташка. Деревенская. Глупая и добрая, как собака. (Это я так говорила. Мне стыдно.)*
*Если кто-то найдёт эту тетрадь — знайте: всё, что я написала — правда. Я Кравцова Валентина Павловна. Мне шестьдесят восемь лет. У меня болезнь Альцгеймера. Я забываю всё — кроме одного: моя невестка — единственный человек, которому я была нужна.*
*Не моему сыну. Не Катеньке Селивановой. Не соседям.*
*Наташке.*
*Если я умру и Игорь попытается отобрать у неё квартиру — покажите ему эту тетрадь. Пусть прочитает. Пусть посчитает.*
*1095 против 37.*
*Пусть ему станет стыдно. Хотя я сомневаюсь.»*
---
Наташа сидела на полу кладовки и плакала. Тетрадь лежала на коленях, раскрытая на последней странице.
Она плакала не от горя. Не от обиды. Не от страха перед судом.
Она плакала от того, что Валентина Павловна всё видела. Всё считала. Всё понимала. Даже когда казалось, что болезнь забрала разум — внутри, в самой глубине, оставалась женщина, которая ставила крестики на календаре и считала: кто пришёл, кто не пришёл.
И написала эту тетрадь — на случай, если завещание не защитит.
---
Двенадцатое марта. Областной суд. Зал номер четыре.
Полозов — новый адвокат Игоря — работал профессионально. Вызвал соседку из шестой квартиры, которая рассказала, что Валентина Павловна за полгода до смерти не узнавала её в подъезде. Вызвал врача «скорой», приезжавшего на вызов — тот подтвердил спутанность сознания. Вызвал продавщицу из магазина «Пятёрочка», которая видела, как старушка пыталась заплатить за хлеб советскими рублями.
— Ваша честь, — подвёл итог Полозов, — картина ясна. На момент составления завещания Кравцова Валентина Павловна не отдавала отчёт своим действиям. Заключение психиатра Самойловой — формальность, не отражающая реальной клинической картины. Прошу суд назначить посмертную психиатрическую экспертизу.
Судья — пожилой мужчина с хмурым лицом — записал.
— Сторона ответчика?
Марина Олеговна встала.
— Ваша честь, у меня есть доказательства, которые снимают все вопросы о дееспособности завещателя. Прошу приобщить к делу.
— Что за доказательства?
— Первое: личный дневник Кравцовой Валентины Павловны. Девяносто шесть листов. Записи ведутся на протяжении двух лет, вплоть до пятого августа две тысячи двадцать пятого года — следующего дня после составления завещания. Второе: видеозаписи разговоров Кравцовой В.П. с ответчицей — семнадцать файлов, общей длительностью четыре часа двенадцать минут. Ответчица вела запись на телефон по рекомендации лечащего врача — для отслеживания динамики. На записях отчётливо видно: завещатель ведёт связную беседу, узнаёт родственников, ориентируется во времени.
Полозов дёрнулся.
— Возражаю! Подлинность дневника не установлена, видеозаписи могут быть смонтированы...
— Подлинность дневника устанавливается почерковедческой экспертизой — образцы имеются, — перебила Марина Олеговна. — Видеозаписи содержат метаданные: дата, время, геолокация — квартира завещателя. Если сторона истца настаивает на монтаже — прошу назначить техническую экспертизу. Но хочу заметить: на записи от третьего августа — за день до составления завещания — Кравцова В.П. называет дату, имя внучки, перечисляет свои лекарства и обсуждает с невесткой цены в магазине. Это не «невменяемость», ваша честь. Прошу суд принять оба доказательства.
Судья взял тетрадь. Открыл. Прочитал первую страницу. Потом полистал. Остановился на записи от четвёртого августа.
Потом посмотрел на Игоря.
— Истец, вы хотите ознакомиться?
Игорь протянул руку. Ему дали тетрадь.
---
В зале стояла тишина. Только шелест страниц.
Игорь читал. Медленно. Страница за страницей. Его лицо менялось — как погода в ноябре. Сначала — недоверие. Потом — раздражение. Потом — что-то другое.
Он дошёл до записи про апельсины. Остановился. Перечитал.
*«Привёз апельсины. Посидел 20 минут. Ни разу не спросил, как я себя чувствую.»*
Перевернул страницу.
*«1095 против 37.»*
Перевернул ещё.
*«Моя невестка — единственный человек, которому я была нужна. Не моему сыну.»*
Игорь закрыл тетрадь.
— Ваша честь, прошу перерыв, — сказал он хрипло.
Судья посмотрел на часы.
— Пятнадцать минут.
Игорь вышел в коридор. Сел на скамейку у окна. Руки тряслись.
Алины рядом не было. Алина ушла через неделю после первого суда. Когда поняла, что квартиры не будет, машины не будет, денег не будет. Просто собрала чемодан и вызвала такси. Не попрощалась.
Игорь достал телефон. Набрал Алину. Длинные гудки. Сброс. Набрал мать — нет матери. Набрал друга Лёху — «абонент недоступен». Сидел один на скамейке в коридоре суда и смотрел в телефон, в котором никто не отвечал.
Подошёл Полозов. Сел рядом.
— Игорь Павлович, дневник — это не приговор. Мы можем оспорить. Запросим почерковедческую экспертизу, это минимум два месяца. Затем — ходатайство о видеозаписях, монтаж не исключён. Мы выиграем время...
— Выиграем время, — повторил Игорь. — А потом?.. Она написала «тридцать семь крестиков». Это правда, Полозов. Я приезжал тридцать семь раз. С апельсинами. На полчаса. А Наташка — каждый день.
— Это эмоции. В суде эмоции не работают.
— Работают, — сказал Игорь. — Мои — не работали. Три года. А сейчас — работают.
Он встал и пошёл обратно в зал.
— Игорь Павлович! Я категорически не рекомендую...
Игорь не обернулся.
В зале он встал. Голос был ровный, но пустой, как коридор зимой.
— Ваша честь, я отзываю жалобу.
Полозов закрыл глаза.
Полозов закрыл глаза.
— Игорь Павлович, я категорически...
— Я. Отзываю. Жалобу.
Судья постучал ручкой по столу.
— Истец, вы уверены?
— Да.
— Мотивы?
Игорь молчал. Секунду. Две. Пять.
— Мотив один, — сказал он наконец. — Моя мать считала. Каждый день. Кто приезжал, кто не приезжал. Она ставила крестики на календаре. У неё Альцгеймер, она забывала, как зовут соседку, — но она считала. 1095 дней. Это Наташа. 37 дней. Это я.
Он повернулся к Наташе.
— Она просила передать тебе дневник, Наташ?
— Нет. Она не знала, что я найду. Она написала «если кто-то найдёт» — на последней странице.
Игорь кивнул. Положил тетрадь на стол. Повернулся к выходу.
У двери остановился.
— Наташ.
— Да?
— Я даже не знал, что она вела дневник. Я не знал, что она считала. Я думал... она всё равно ничего не понимает.
— Она всё понимала, Игорь. До последнего дня.
Он вышел. Дверь закрылась.
Судья снял очки.
— Жалоба отозвана. Решение суда первой инстанции оставлено в силе. Заседание окончено.
---
После суда Наташа не поехала домой. Пошла на кладбище.
Могила Валентины Павловны — скромный памятник серого гранита. Фотография: строгое лицо, поджатые губы, тяжёлый взгляд. Такой Наташа запомнила свекровь в первые годы.
Но была другая Валентина Павловна. Та, которая писала дневник кривым почерком в три часа ночи, пока болезнь спала. Которая считала крестики. Которая написала «глупая и добрая, как собака» — и тут же приписала «мне стыдно».
— Валентина Павловна, — сказала Наташа вслух. — Он прочитал. Игорь. Ваш дневник. Он отозвал жалобу.
Ветер качнул ветку берёзы над оградой.
— Вы были правы. Ему стало стыдно. Я тоже сомневалась. Но вы были правы.
Она положила на могилу три апельсина. Не потому что это имело смысл. А потому что Валентина Павловна поняла бы шутку.
---
Вечером Соня спросила:
— Мам, а папа? Он что теперь?
— Не знаю, Сонь. Он ушёл из зала суда. Больше не звонил.
— И фиг с ним, — буркнула Соня. Потом помолчала. — Мам, а зачем ему помогать вообще? Он же даже к бабушке нормально не ездил. Полчаса и апельсины.
— Ты прочитала дневник?
— Ты оставила на столе. Мам, она там про тебя пишет «глупая и добрая, как собака». Это обидно.
— Она потом приписала «мне стыдно».
— Всё равно обидно.
Наташа погладила дочь по голове.
— Сонь, бабушка Валя была сложный человек. Но она была честная. Пусть не сразу. Пусть только в тетрадке. Но — честная.
— Мам, а зачем ты положила апельсины на могилу?
Наташа улыбнулась.
— Бабушка бы поняла.
Соня обняла маму. Крепко, по-детски, обеими руками.
А Наташа стояла и думала: дневник — это не просто тетрадь. Это голос человека, который боялся забыть главное. И не забыл.
1095 дней — чёрным по белому, кривым почерком, на девяносто шести листах в клетку.
Это стоит дороже любой квартиры. Дороже любого суда. Дороже любых апельсинов.
Потому что это — правда. А правда не подделывается. Даже когда мозг предаёт — сердце помнит.
---
Игорь прочитал и отступил. А как бы поступили вы — боролись бы дальше или тоже отозвали жалобу? И бывает ли раскаяние, которое приходит слишком поздно, — настоящим? Пишите — каждый комментарий прочту.