От автора: Если вы впервые читаете подобный рассказ, то лучше вам начать с первой части и познакомиться с главными героями поближе. Часть первая:
Гроза в тот вечер не была обычной. Она не надвигалась постепенно, не гремела где-то вдали, предупреждая. Она вспыхнула . Небо словно разорвали изнутри — глухо, с хрипом, как будто бы само пространство треснуло. Воздух стал густым, тяжёлым, пахнущим озоном и влажной землёй. Птицы сорвались с деревьев разом, собаки завыли, а река, спокойная ещё час назад, вздулась, почернела и зашумела, словно в ней проснулось что-то древнее.
Женщина не собиралась идти к воде. Но, что-то тянуло ее. Муж остался дома, отговаривал идти, но она упрямо пошла: вода была нужна, а к грозам она привыкла. Или думала, что привыкла. Сердце ныло без причины — как ныло уже много лет. Она давно смирилась с тем, что Господь не дал ей детей. Смирилась — но не до конца. Где-то внутри всё ещё жила тихая, стыдливая надежда, которую она тихо подпитывала молитвами бессонными ночами.
Первая молния ударила так близко, что земля под ногами вздрогнула. Женщина вскрикнула, оступилась, но удержалась, вцепившись в мокрую траву. Воздух пах озоном и чем-то ещё — горьким, металлическим, чужим. Она уже собиралась бежать обратно, когда услышала плач.
Не вой. Не крик. Именно плач — тонкий, захлёбывающийся, детский.
— Господи… — вырвалось у неё, и она сама не поняла, к кому обращается.
Плач доносился с берега, оттуда, где река делала излом, образуя маленькую заводь. Женщина шагнула туда — и в этот же миг молния ударила снова. Свет разорвал ночь, ослепил, и на мгновение она увидела всё сразу: реку, вздыбленную ветром, камни, мокрый песок — и маленькое тело, лежащее прямо у воды.
Следующий удар молнии был таким, что она упала на колени.
— Нет… — прошептала она, уже понимая, что не уйдёт.
Она побежала.
Грязь скользила под ногами, дождь хлестал по лицу, ветер рвал платок с головы. Молнии били вокруг — слишком часто, слишком точно, будто кто-то целился. Одна ударила совсем рядом, расколов старую иву, и женщину отбросило в сторону. Она закричала — не от боли, от ужаса, — но тут же поднялась и снова бросилась вперёд.
— Только не ребёнка… — бормотала она, не зная, кто должен её услышать. — Кого угодно, только не его…
Она накрыла младенца собой в тот миг, когда молния ударила прямо в камень рядом с заводью. Свет был белым, обжигающим. Женщина почувствовала, как что-то проходит сквозь неё — не боль, нет, — а дрожь, будто по костям прошёл холодный огонь.
Когда всё стихло на один короткий, обманчивый миг, она поняла, что жива.
И ребёнок — тоже.
Он лежал под ней, тёплый, сухой, словно дождь обходил его стороной. Ни царапины. Ни синяка. Даже плакать он перестал, только смотрел на неё широко раскрытыми глазами — тёмными, слишком осмысленными для младенца.
— Ты… — прошептала женщина. — Ты откуда же взялся…
В этот момент молния ударила снова, но где-то далеко. Словно отступила, будто сдалась.
Она подняла ребёнка, прижала к груди, накрыла своим телом, своим платком, своей верой — какой бы она ни была. Каждый шаг обратно к дому давался тяжело. Несколько раз она спотыкалась, падала, но каждый раз вставала. Молнии больше не били рядом.
Дома муж побледнел, увидев её в таком виде — мокрую, грязную, с ребёнком на руках.
— Ты с ума сошла?! — вскрикнул он. — Это что ещё?!
Она посмотрела на него — и в её взгляде было столько решимости, что он осёкся.
— Это наш сын, — сказала она просто. — Если Господь дал — значит, так надо.
Мужчина хотел возразить. Хотел спросить. Но ребёнок вдруг тихо заагукал, протянув к нему свои крохотные ручки. И такое нежное чувство наполнило мужчину, что он невольно улыбнулся в ответ. И в этот миг за окном гроза совсем оборвалась. Дождь стал редким, ветер стих, а тучи начали расходиться, открывая лунный свет.
Она спасла его от грозы. Не зная, что в ту ночь спасла мир — или погубила его.
Они назвали мальчика Иоанном.
Он рос тихим. Не плаксивым, не капризным. Слишком… осмысленным. Женщина часто ловила себя на том, что боится оставить его одного в комнате. Не потому что с ним может что-то произойти, а потому, что ей казалось: он не совсем один, даже когда рядом никого нет. Он редко плакал, редко смеялся, и всегда казался больше, чем должен. Иногда, рядом с ним падали иконы, свечи могли гаснуть сами собой или, наоборот, вспыхивать слишком ярко. Женщина пугалась, но никогда не чувствовала от сына зла.
Через несколько лет она забеременела. Родилась девочка, Алёна. С появлением дочери дом наполнился новым светом. И она радовалась тому, что когда-то спасла крошку, он принес им настоящее благословение. Она верила, что одна спасенная жизнь, дала возможность появиться другой. Иоанн заботился о сестре молча, серьезно, как взрослый.
Счастье длилось недолго. Муж заболел резко и тяжело. Болезнь съела его за считанные недели. А потом он умер. И она позвала священника из монастыря.
Отец Михаил вошёл в дом, и первое, что он сделал — посмотрел на Иоанна. Не на плачущую женщину, не на покойного. На мальчика. Этот взгляд был долгим, тяжёлым. Иоанн выдержал его спокойно.
После отпевания отец Михаил долго говорил с женщиной. Она рассказала всё: про реку, про грозу, про странности. Он внимательно слушал.
— В этом ребёнке есть сила, я это вижу, я чувствую это. Да вы и сами это чувствуете, — сказал он наконец.
— Он добрый, батюшка, — сказала женщина.
— Я вижу, — ответил Михаил. — Так пусть пока останется с тобой. Береги его. А я буду рядом... я вернусь. Я скоро вернусь, и все тебе расскажу...
Он ушёл, не зная, что за мальчиком уже идут. Не люди. Не монахи.
Ночью, когда они спали, к дому пришла кикимора. Не случайно. Не по прихоти. Кто-то указал ей дорогу.
И когда позже Иоанн потеряет мать и сестру, когда его заберут в монастырь, никто не будет знать, что эта трагедия была лишь частью плана. Плана, начавшегося задолго до той ночи у реки. Эта гроза кричала о появлении ребенка, которому суждено было стать гораздо больше, чем просто человеком.
***
— Эй, святоша, — он хлопнул Иоанна по щеке, не сильно, но настойчиво. — Ну хватит, а. Это уже не смешно.
Ответа не было. Колобок, который обычно не умел молчать, застыл у колонны, даже не щёлкал зубами. Только смотрел. Яга подняла взгляд.
— Здесь оставаться нельзя.
— Но это же святыня… — начал Акакий и тут же осёкся.
Он и сам чувствовал: место больше не было безопасным. Камни под ногами словно остыли. Воздух стал чужим. Давящим. Как будто монастырь перестал быть домом даже для тех, кто служил ему веками. Решение приняли быстро. Не убегать. Не скрываться. Просто оттащить его подальше от стен монастыря — туда, где лес.
Акакий поднял Иоанна на руки без лишних слов. Он был неожиданно тяжёлым. Не телом — чем-то другим. Будто внутри него теперь было больше, чем раньше.
— Ты только не вздумай… — буркнул бес, — не вздумай быть тем, кем он тебя хочет видеть.
Они вышли тихо, обходя пустые коридоры. Ни монахов. Ни послушников. Ни шагов. Монастырь был пуст, как вычищенная оболочка. Колобок катился следом, не отставая, впервые не отпуская язвительных замечаний.
Уже за стенами, на опушке леса, они остановились. Недалеко. Так, чтобы источник всё ещё чувствовался кожей, а монастырские холмы маячили между стволами.
Иоанна уложили на снег. Яга расстелила плащ, поправила его голову, прислушалась к дыханию.
— Жив, — сказала она. — Но ушёл глубоко.
Акакий сел рядом, уставившись на его лицо.
— Как я этого не понял? — выдохнул он наконец. — Я же сам… оттуда. Снизу. Я таких чую. Всегда чуял. Святоша. Сын Сатаны. Да чтоб меня черти разорвали.
Яга не спорила.
— Я тоже не разгадала, — сказала она спокойно. — А это говорит о многом. Его силу прятали. Намеренно. Чтобы никто не догадался.
— Значит, нас всех водили за нос?
— Значит, — кивнула она. — Но это не значит, что он станет тем, кем его хотят сделать.
Они решили отойти, но не далеко. Печати были важнее страха. Первая — особенно. И наложить её можно было только здесь. У источника.
О случившемся они разослали вести. Короткие. Осторожные. Без подробностей. Без имён. Пусть другие разбираются с тем, что произошло в монастыре. С пропавшими людьми. С пустыми кельями.
Их сейчас волновал только Иоанн. Акакий то и дело проверял, тёплый ли он, прикрывал плащом, отгонял колобка, который всё-таки начал бурчать.
— Не справится, — ворчал тот. — Уже ломался. Ломается один раз — сломается и второй.
— Закрой рот, тесто, — рыкнул Акакий. — Или я тебе сейчас форму изменю.
Яга молчала. И это молчание было самым тревожным. Она смотрела на Иоанна с опаской, ловя каждый вдох, каждое едва заметное движение. И думала только об одном: кто откроет глаза, когда он очнётся.
***
Тьма была без дна и без края.
Иоанн понял, что не спит, но и не бодрствует, когда вокруг вырос лабиринт из зеркал. Они тянулись во все стороны — высокие, холодные, без рам, будто сами были частью пространства. Пол под ногами не отражал шагов, потолка не существовало вовсе. Только зеркала. Сотни. Тысячи. И в каждом — он.
Он шагнул к первому.
Священник. В рясе, с книгой под мышкой, с усталыми глазами, полными сомнения.
Рядом — воин. В крови, с клинком, уверенный, жёсткий, без колебаний.
Чуть дальше — человек. Обычный. Сломанный. Потерянный.
Ещё — демон. Рога, крылья, ухмылка, от которой холодно.
Спаситель. Предатель. Судья. Палач. Сын Сатаны.
Зеркала шептали.
— Выбери, — прошёлся голос, не имеющий источника. — Ты не можешь быть всем. Это разрывает тебя. Определи себя.
Он хотел отвернуться — и тогда зеркала ожили.
В одном он шёл впереди армии демонов. Земля горела. Города рушились, как карточные домики. Люди бежали, кричали, падали. А он смеялся. Легко. Свободно. Счастливо. Ему было хорошо. Впервые — без боли, без вины, без сомнений.
Иоанн отшатнулся.
— Нет…
Но следующее зеркало вспыхнуло светом.
Злата. Её смех. Тёплый, живой. Запах корчмы — хлеба, дыма, травы. Доски под ногами, скрипящие от шагов. Она вытирает руки о фартук, поднимает на него глаза, а в них — дом. Он шагнул к ней — и зеркало треснуло. Осколки рассыпались, не долетев до пола.
Новое видение — отец Михаил. Его ладонь на плече. Спокойный голос. Тепло. Уверенность, что ты не один, даже когда страшно. Трещина. Ещё один взрыв зеркала.
Акакий — живой, язвительный, нелепо заботливый. Его смех, его ругань, его упрямое: «Держись, Ваня».
Яга — страшная и прекрасная, древняя, как сама земля. Костяная нога, светящаяся во тьме. Сила, от которой перехватывает дыхание.
Колобок — зубастый, вредный, но всегда рядом.
Зеркала рушились одно за другим. И вместе с хорошим возвращалось и другое.
Злата — мёртвая.
Монастырь — в руинах.
Печати — павшие.
Мир — трескающийся по швам.
Он закричал, хватаясь за голову. Зеркальный лабиринт исчез. Вокруг не осталось ничего. Только два потока. Слева — ослепительно белый свет, чистый, жгучий, звенящий. Справа — чернильная тьма, кипящая, живая, тягучая, как смола. Она манила. Обещала силу без боли.
Они тянули его в разные стороны. Рвали. Разрывали душу.
— Выбери, — снова прошептал голос. — Один. Только один.
Иоанн понял: он не может. И не хочет. Он шагнул вперёд — прямо между потоками. Свет и тьма столкнулись. Мир взорвался.
Иоанн очнулся с криком.
Из его груди вырвались два потока — белый и чёрный — ударили наружу, сбивая с ног Ягу, Акакия и колобка. Воздух загудел, земля вздрогнула, ветви деревьев затрещали. А потом — тишина.
Он лежал, тяжело дыша, с широко раскрытыми глазами. Живой. И другой.
***
Иоанн задышал ровнее. Судорога прошла, пальцы дрогнули, потом сжались в кулак. Он открыл глаза. Встал. Смерил друзей долгим взглядом.
— На колени, — сказал он глухо.
Голос был чужой. Глубокий. Тяжёлый, как удар колокола под землёй.
Яга почувствовала сразу — силу, бурлящую в нём, не светлую и не тёмную, а какую-то иную. Неоформленную. Опасную. Воздух вокруг него будто стал плотнее. Древнее чутьё ведьмы завыло тревогой.
Акакий замер. Он, который видел ад. Он, который не раз спасал Иоанна, смотрел на него и не узнавал.
Колобок сдавленно зарычал и откатился за костяную ногу Яги, прижимаясь к ней, как испуганный пёс. Зубы щёлкали, но в этом щёлканье было больше страха, чем злости.
Иоанн сделал шаг вперед. Он смотрел на них холодно. Чуждо. Взгляд — как у судьи, которому уже всё ясно.
— Я сказал, — повторил он, — на колени.
Он моргнул. А потом — рассмеялся.
Громко. Неудержимо. Так, что аж закашлялся, схватившись за грудь. Смех был живой, настоящий, с хрипотцой, с надломом — и до боли неуместный после всего, что только что произошло. Иоанн был похож и не похож на себя одновременно.
— Ох… — выдохнул он, утирая глаза. — Ну и лица у вас были.
Он посмотрел на Ягу, на Акакия, на колобка, который всё ещё рычал у её ноги.
— Всё хорошо. Я пошутил. Согласен. Неуместно.
Тишина повисла тяжёлая, недоверчивая.
Яга и Акакий переглянулись. Медленно. Осторожно. Как переглядываются те, кто только что заглянул в пропасть и не уверен, что она закрылась.
— Пошутил… — сипло повторил Акакий.
Колобок выругался. Грязно. Со знанием дела. Такими словами, что даже Яга поморщилась.
— Да чтоб тебя в печь без лопаты, святоша! — визгливо прошипел он. — Я чуть кучки теста не наложил!
И тут Акакий сорвался. Он рванулся к Иоанну, сбил его с ног, ввалил в снег. Колени, локти, хвост — всё смешалось. Он бил его кулаками в грудь, в плечи, куда попадёт, сам не понимая как — и смеялся, и плакал одновременно.
— Ты… ты… — задыхался он. — Да ты вообще понимаешь, что ты сделал?!
Он ударил ещё раз. И ещё.
— Я думал, всё! — голос сорвался. — Думал, мы тебя потеряли!
Иоанн не сопротивлялся. Только хрипло смеялся и позволял себя колотить.
— Прости, — выдавил он. — Не удержался…
Яга смотрела на них немного улыбаясь. Напряжение чуть ослабло, но не исчезло. Она не подошла. Не вмешалась. Слишком уж многое изменилось. Слишком уж на него это было не похоже. И слишком свежо в памяти стояло ощущение силы, от которой хотелось не поклониться — бежать.
Когда адреналин схлынул, а слова были выплюнуты и пережёваны по кругу, они сделали единственное, что сейчас имело смысл, — развели костёр.
Огонь занялся не сразу. Сырые ветки потрескивали, дым ел глаза, но когда пламя всё-таки поднялось, ровное и живое, стало легче дышать. Будто мир снова вспомнил, как быть обычным.
Они сели близко друг к другу. Не потому что холодно — потому что так спокойнее.
Ели молча. Хлеб, вяленое мясо, что-то ещё, без вкуса и названия. После всего пережитого даже колобок жевал тихо, без обычных комментариев.
Акакий первым не выдержал.
— Ну? — он ткнул палкой в костёр, искры взметнулись вверх. — Давай, святоша, рассказывай. Что ты там видел? Куда тебя унесло?
Иоанн долго молчал. Смотрел в огонь, будто там можно было найти правильные слова.
— Лабиринт, — наконец сказал он. — Из зеркал. В каждом — я. Разный. Воин. Священник. Демон. Предатель. Спаситель. Сын Сатаны.
Акакий тихо выругался.
— Голос говорил, что нельзя быть всем сразу. Нужно выбрать одно. И показывал… — Иоанн на миг стиснул зубы. — Показывал, как я веду армию. Как горят города. И… как мне хорошо.
Костёр треснул. Яга не отвела взгляда от его лица.
— А потом, — продолжил он, — были другие зеркала. Злата. Монастырский сад. Запах корчмы. Рука отца Михаила. Вы. Даже ты, — он кивнул колобку, — со своими зубами.
Колобок фыркнул, но не перебил.
— И плохие воспоминания начали рушить хорошие. А потом… — он выдохнул. — Потом не осталось ничего. Только свет и тьма. Они рвали меня на части. И я понял: нельзя выбирать одно. Я — это всё сразу. И хорошее, и плохое. И если я откажусь от части себя, от любой, — я проиграю.
Он замолчал. Акакий почесал затылок.
— Ну… — неловко протянул он. — Если честно, звучит жутко. Но ты очнулся. Значит, справился.
Иоанн вдруг нахмурился.
— Стой. А книга где?
Яга медленно достала её из-под плаща. Держала осторожно, будто она могла укусить. Подала Иоанну — и не сводила глаз с его рук.
Он открыл. Книга поддалась сразу. Листы зашелестели, привычно, спокойно, без сопротивления. Символы легли на страницы так, как прежде. Яга почувствовала, как тревога отпускает. Не полностью — но достаточно. Он всё ещё был Иоанном. Избранным. Достойным.
— Хорошо, — тихо сказала она. — Значит, не зря.
Иоанн закрыл книгу и посмотрел на них.
— Вы молодцы, что разослали вести, — сказал он серьёзно. — Без паники, без подробностей. Пусть люди знают, что в монастыре беда, но не знают, какая. Первая печать самая важная. Если мы поторопимся, разлом будет запечатан, и вся эта многомиллионная армия Сатаны так и останется гнить по ту сторону.
Акакий скривился.
— Звучит обнадеживающе.
— Три дня и три ночи поста, — продолжил Иоанн. — Это долго. Слишком долго, чтобы нас оставили в покое. Сатана будет мешать. Давить. Путать. Проверять.
Он посмотрел на Ягу. Потом на Акакия. Потом на колобка.
— Подмога мне не повредит.
Колобок тут же фыркнул:
— Ну наконец-то. А то я уже думал, ты опять решишь всё сделать один и героически впасть в беспамятство.
Акакий усмехнулся, но в глазах мелькнула тревога. Яга же только кивнула. Медленно. Тяжело. Она знала: если Сатана уже показал карты, дальше будет только хуже. И легче — не станет никому.
***
Весть о том, что монастырю нужна помощь, разлетелась быстро — слишком быстро для зимних дорог и слишком медленно для надвигающегося зла. Кто был близко, пришёл уже к рассвету. Кто был дальше — не успевал. А ждать было нельзя.
Тех монахов, что добрались первыми, Иоанн вводил в курс дела коротко и осторожно, опуская самое опасное. Без слов сын Сатаны, без книги, что меняет свою волю, без имени врага. Им было достаточно знать одно: здесь будет ритуал, и если он сорвётся — мир треснет окончательно.
Жители деревни у подножия холмов тоже пришли. Сначала робко, с вопросами, потом увереннее. Кто принёс еду, кто тёплые шкуры, кто просто свои руки. Иоанн принимал помощь молча, с благодарным кивком. Сейчас каждый был важен.
Перед самым началом Яга увела Акакия и колобка в сторону, к кромке леса. Там, под сенью елей, она резала ладонь и шептала слова, от которых даже снег под ногами темнел.
— Три дня, — сказала она, глядя Акакию в глаза. — Не больше. Потом я вас не удержу.
Колдовство легло тяжело. Мир дрогнул — и вместо беса, ведьмы и хлебного чудовища перед огнём стояла обычная семья: мужчина с усталым лицом, рыжеволосая женщина и мальчишка с круглыми щеками. Простые. Ничем не примечательные.
— Ну вот, — буркнул Акакий, ощупывая себя. — Всю жизнь мечтал стать законопослушным отцом семейства.
Колобок надулся, но промолчал.
Они стали женой, мужем и сыном, что помогают священнику. Носили воду, поддерживали монахов, разводили огонь, молились вместе со всеми. Иоанна не трогали. Его окружили тишиной и защитой, как стеной. Ритуал начался.
Первый день.
Едва солнце поднялось над холмами, воздух изменился. Он стал густым, липким. Слова молитв начали звучать глуше, будто их заворачивали в мокрую ткань.
И тогда пришли призраки.
Они выходили из тумана, из углов, из памяти. Погибшие жёны. Сыновья. Матери. Те, кого хоронили год назад, и те, чьих тел так и не нашли. Они плакали, умоляли, кричали.
— Уходи…
— Это безумие…
— Ты служишь злу…
— Он — не священник…
— Он — сын Дьявола…
Сомнение расползалось, как трещина по льду.
Яга и Акакий были везде. Проверяли взгляды, касались плеч, ловили тех, кто начинал отступать, кто шептал чужие слова. Яга читала защиту, пока язык не немел. Акакий держал людей за руки, смотрел прямо в глаза, грубо, по-человечески, возвращая в реальность.
И тогда Сатана ударил хитрее.
По округе поползли ложные вести. Женщинам говорили, что их мужья участвуют в дьявольском ритуале. Что монастырь — место проклятия. Что сын Сатаны собирает жертвы.
Некоторые плакали. Некоторые рвались уйти.
— Это морок, — говорил Акакий громко, не скрывая злости. — Он не может войти. Поэтому ломает вас изнутри.
Иногда колдовство Яги давало трещину. На миг — всего на миг — из-под человеческой кожи выглядывал хвост или костяная нога. Но Яга не позволяла страху задержаться. Она говорила спокойно. Уверенно. И люди верили.
Второй день.
К утру монастырь утонул в тумане. Не простом — вязком, живом. В нём открывались микро-разломы: тени скользили по стенам, шептали из-под полов, появлялись там, где не должно быть ничего.
Яга была бледна. Держалась на упрямстве и крови. И тогда случилось предательство.
Один из монахов — тихий, незаметный — поддался. Слова Сатаны нашли в нём слабое место. Он решил, что спасает мир, выкрадывая книгу. Акакий почувствовал это сразу. Поймал его у алтаря. Не было долгой борьбы. Колобок прыгнул первым. Зубы сделали своё дело быстро. Тело вынесли за стены, молча. Никто не молился. Все понимали: выбора не было.
Третий день.
Сатана больше не ждал.
Небо потемнело, и к монастырю пошли они — теневики, крикуны, оборотни. Измождённые люди и монахи встали стеной. Руки дрожали, оружие тупилось, молитвы срывались.
Демоны рвались к источнику. Но святой ключ не подпускал их. Вода кипела светом.
Иоанн не поднял головы ни разу. Он читал. Отдавал. Терял. Когда последняя часть первой печати легла, его колени подкосились. Он отдал часть своей силы — не как сын Сатаны, а как человек.
И в этот момент на холмах зазвонили колокола. Пришла подмога. Священники. Монахи. Люди.
Свет разорвал тьму. Первая печать встала крепко. И ад — впервые за долгое время — отступил.
Тьма отступила, но не была побеждена окончательно. Она ушла, затаившись, унося с собой злобу, страх и обещание вернуться. Монастырь устоял — но заплатил цену.
Погибших отпевали без спешки, с достоинством. Их имена вписывали в летописи тяжёлой рукой, словно высекали в камне. Никто не говорил о бессмысленной жертве. Каждый знал: они стали щитом. Эти дни войдут в историю как напоминание — даже в самые тёмные времена Вера, Сплочённость и Стойкий дух способны разогнать мрак.
К утру был избран новый настоятель. Не из честолюбивых и не из крикливых — из тех, кто выстоял все три дня, не отвёл взгляд от ужаса и не дрогнул. Он поклялся перед алтарём и перед людьми сделать из этого места не просто монастырь, а святыню. Новый дом Хранителя Книги. Место памяти — о тех, кто удержал разлом, когда мир качнулся.
Яга собирала все необходимое в дорогу. Колдовство начинало спадать с неё тяжёлым вздохом, возвращая истинный облик. Акакий криво усмехался, будто всё это его не касается, но в глазах стояла усталость глубже, чем он хотел показать. Колобок крутился под ногами, живой, целый — и это уже было победой.
К вечеру четвёртого дня они ушли. Без речей. Без прощаний.
Книга дрогнула в руках Иоанна и сама раскрылась. Страницы шелестели, будто выбирая путь. Чернила сложились в новое направление. Новое испытание. Новую печать.
Дорога звала. И они шли...
Продолжение следует...