Я учитель русского языка и литературы. Мне сорок четыре года, из них двадцать один — в школе. В одной и той же. Школа номер три, город Верхнеозёрск, население тридцать одна тысяча. Одна река, два моста, четыре школы. Моя — самая старая. Здание пятьдесят восьмого года, потолки три метра, в актовом зале паркет скрипит так, что можно ставить звуковые эффекты к фильмам ужасов.
Зарплата — сорок одна тысяча с надбавками. Классное руководство, проверка тетрадей, олимпиады, кружок, подготовка к ОГЭ. Если посчитать по часам — выйдет рублей сто двадцать в час. Дешевле, чем репетитор у одиннадцатиклассника Серёжи Мухина, который берёт пятьсот.
Но я не жалуюсь. Я люблю свою работу. Люблю, когда Маша Колесникова из седьмого "Б" вдруг поднимает руку и говорит: "Ирина Андреевна, а ведь Раскольников — это не про убийство, это про одиночество, да?" И ты понимаешь, что не зря.
Но эта история не про Машу. Эта история про Артёма Кравцова из девятого "А" и его отца, Виталия Геннадьевича Кравцова, заместителя главы администрации города Верхнеозёрска.
* * *
Артём пришёл к нам в начале учебного года. Перевёлся из первой школы — той, что поновее, с бассейном и электронными досками. Почему перевёлся — никто толком не знал. Директриса наша, Галина Викторовна, на педсовете сказала только: "Принимаем нового ученика, папа — Кравцов из администрации. Прошу отнестись внимательно."
"Отнестись внимательно" на языке Галины Викторовны означало: не создавайте проблем. Этот папа может позвонить кому надо, и будут последствия. Все кивнули. Я тоже кивнула, но подумала: ладно, посмотрим.
Артём оказался высоким, спортивным мальчиком с дорогим телефоном и выражением лица, которое говорило: мне тут всё скучно, я тут временно, я выше этого. Он садился на последнюю парту, доставал наушник — один, в правое ухо — и так сидел весь урок. Тетрадь не открывал. Ручку не доставал.
Первую неделю я наблюдала. Вторую — тоже. На третьей я подошла к нему после урока.
— Артём, ты за две недели не написал ни одной работы. У тебя нет ни одной оценки. Ты понимаешь, что через полгода ОГЭ?
Он вытащил наушник, посмотрел на меня и сказал с интонацией, от которой у меня сжались кулаки:
— Ирина Андреевна, мне папа репетитора наймёт. Не парьтесь.
Не парьтесь.
Мне. Учителю с двадцатилетним стажем. Пятнадцатилетний мальчик сказал "не парьтесь".
Я сделала глубокий вдох. Потом выдох. Потом сказала:
— Артём, репетитор — это твоё личное дело. А оценки в журнале — моё. Если к концу четверти у тебя не будет работ — будет двойка. Репетитор её не исправит.
Он пожал плечами и ушёл. Наушник вернулся на место ещё до того, как он вышел из кабинета.
* * *
Четверть закончилась. Контрольные Артём не писал, сочинения не сдавал, на уроках сидел в телефоне. Я поставила двойку. Единственную в своей практике за последние шесть лет — я всегда старалась вытянуть, дать шанс, пересдать. Но тут пересдавать было нечего. Ноль работ. Ноль.
Двойка ушла в электронный журнал в пятницу вечером.
В понедельник утром, в 8:15, когда я раскладывала тетради на столе и готовилась к первому уроку, дверь моего кабинета распахнулась.
Вошёл мужчина. Рослый, в дорогом пальто, с часами, которые стоили больше моей годовой зарплаты. За ним, мелко семеня, шла Галина Викторовна с лицом, на котором было написано: "Господи, пронеси."
— Это вы — Ирина Андреевна? — спросил мужчина. Не "здравствуйте", не "доброе утро". Сразу к делу. Как с подчинённой.
— Да, это я. Здравствуйте.
— Кравцов, Виталий Геннадьевич. Отец Артёма. Вы поставили моему сыну двойку за четверть.
— Поставила.
— На каком основании?
Я достала журнал. Открыла страницу девятого "А". Провела пальцем по строчке "Кравцов".
— Вот, пожалуйста. Ноль оценок за четверть. Ни одной контрольной, ни одного сочинения, ни одного домашнего задания. Полное отсутствие работы.
— И что? — он скрестил руки на груди. — Может, вы плохо объясняете? Может, ребёнку неинтересно на ваших уроках?
За его спиной Галина Викторовна делала мне глаза. Большие, круглые, умоляющие глаза. "Согласись. Исправь. Не лезь."
— Виталий Геннадьевич, — сказала я ровно. — У меня в классе двадцать шесть учеников. Двадцать пять из них написали все работы. Некоторые на тройки, некоторые на пятёрки, но написали. Артём — единственный, кто не сделал ничего. Вообще ничего. Он сидит в наушниках и не открывает тетрадь.
— Значит, вы не нашли подход к ребёнку!
— Я предлагала ему пересдать работы, давала дополнительное время, разговаривала лично. Артём отказался. Сказал, что ему наймут репетитора.
Кравцов сделал шаг вперёд. Он привык, что люди отступают, когда он давит. Я видела это по его лицу — он ожидал, что я начну мяться, извиняться, обещать исправить.
— Послушайте, — он понизил голос. — Вы знаете, кто я?
— Знаю. Заместитель главы администрации.
— Правильно. И я вам говорю: исправьте оценку. Сегодня. У мальчика аттестат, ОГЭ, будущее. А вы из-за какой-то принципиальности ломаете ему жизнь.
— Виталий Геннадьевич, двойку ставлю не я. Двойку ставит ваш сын. Своим отношением к учёбе.
Вот тут он взорвался.
— Да вы понимаете, с кем разговариваете?! — он повысил голос так, что из соседнего кабинета выглянула учительница начальных классов Людмила Сергеевна. — Завтра вас здесь не будет! Я позвоню в управление образования, и вас вышвырнут из этой школы быстрее, чем вы моргнёте! Двадцать лет отсидели на стуле — и думаете, что вам всё можно?!
Галина Викторовна схватилась за сердце. Людмила Сергеевна из-за двери показывала мне два больших пальца — но это я разглядела потом, когда пересматривала камеру. В нашем кабинете есть камера наблюдения — после того, как два года назад ученик разбил окно и все отказались признаваться. Камера пишет.
Всегда.
Я закрыла журнал. Аккуратно, не торопясь. Положила ручку на стол. Посмотрела на него.
— Виталий Геннадьевич. Вы сейчас кричите на учителя в школьном кабинете. Это фиксируется камерой. Вы угрожаете увольнением за то, что я выполняю свою работу — ставлю объективные оценки. Если вы хотите, чтобы ваш сын получил другую оценку — пусть он напишет работы. Я готова принять их в любое время. Но поменять двойку на тройку, потому что вы — заместитель главы администрации, я не буду. Даже если вы — сам глава администрации. Даже если вы — президент. Потому что это нечестно по отношению к двадцати пяти детям, которые работали.
Он побелел. Прямо на моих глазах — краска сошла с лица, как вода в раковину.
— Вы пожалеете, — сказал он тихо.
— Возможно. Но не об этом.
Он развернулся и вышел. Галина Викторовна посмотрела на меня с выражением "ну всё, хоронить будем вместе" и побежала за ним.
* * *
Звонок из управления образования раздался в среду. Мне позвонила инспектор — вежливая, уставшая женщина, которая явно делала это не по своей воле.
— Ирина Андреевна, поступила жалоба от родителя. Предвзятое отношение к ученику, занижение оценок, психологическое давление. Нам нужно провести проверку.
— Проводите, — сказала я. — У меня все документы в порядке. Журнал, планы уроков, контрольные работы. Точнее, отсутствие контрольных работ конкретного ученика. И ещё у меня есть видеозапись, на которой отец этого ученика кричит на меня в кабинете и угрожает увольнением.
Пауза.
— Видеозапись?
— Да. Камера в кабинете. Запись автоматическая. Хотите — пришлю.
— Пока не надо. Мы приедем, посмотрим на месте.
Проверка прошла через неделю. Две женщины из управления образования сидели в моём кабинете, листали журнал, смотрели тетради, разговаривали с учениками. Потом посмотрели запись. Потом посмотрели на меня.
— Ирина Андреевна, — сказала старшая. — Жалоба не подтвердилась. Оценка обоснована. А вот поведение родителя... это, мягко говоря, за гранью.
— Я знаю.
— Вы можете написать заявление в полицию. Угрозы, давление на должностное лицо.
Я подумала. Посмотрела в окно. За окном был школьный двор. На турнике висел шестиклассник вниз головой. Рядом стояла его подружка и фотографировала на телефон.
— Не буду, — сказала я. — У мальчика и так проблем хватает.
* * *
Я не стала писать заявление. Но видеозапись я сохранила. На всякий случай. Мама всегда говорила: "Ирка, документы — это твоя броня."
Кравцов-старший больше в школу не приходил. Зато пришла мама Артёма.
Ольга. Тихая, красивая женщина лет сорока, с тёмными кругами под глазами и привычкой извиняться за всё подряд.
— Простите, Ирина Андреевна. Простите за мужа. Он... он не со зла. Он просто привык, что все слушаются.
— Ольга, сядьте. Давайте поговорим про Артёма.
Она села. И рассказала то, чего я не знала.
Артёма перевели из первой школы не просто так. Там он подрался. Сильно подрался — сломал однокласснику нос. Причина? Одноклассник сказал, что его отец — взяточник. Артём не стерпел.
Отец замял историю. Перевёл сына. Сказал: "Там дураки, пойдёшь в третью."
— Он не плохой мальчик, — сказала Ольга, и я видела, что она борется со слезами. — Он злой. Он злой, потому что всю жизнь слышит: твой отец всё решит, тебе ничего не надо делать. И он поверил. А теперь не умеет по-другому.
— Ольга, я готова помочь. Но Артём должен захотеть сам. Я не могу заставить.
— Я поговорю с ним. Без Виталия. Тот... не поймёт.
Она ушла. А через три дня случилось то, чего я совсем не ожидала.
* * *
Артём пришёл после уроков. Стоял в дверях, мял рюкзак. Без наушников. Впервые.
— Ирина Андреевна.
— Да, Артём?
— Я... это... — он замолчал, посмотрел в пол, потом поднял глаза. — Я могу пересдать?
Я смотрела на него и видела не наглого мальчика с дорогим телефоном. Я видела подростка, которому никто в жизни не говорил "нет". Которого не научили проигрывать, ошибаться, работать. Которому отец подарил ощущение всемогущества, а потом бросил один, когда всемогущество не сработало.
— Можешь, — сказала я. — Садись.
Он сел за первую парту. Достал тетрадь. Новую, чистую. Ручку.
— С чего начнём? — спросил он.
— С начала, — сказала я. — Всегда лучше с начала.
Он писал два часа. Корявым почерком, с ошибками, путая запятые и тире. Но писал. Сам. Без наушников, без телефона, без папиного звонка.
Когда закончил, положил тетрадь на стол и спросил:
— Плохо, да?
Я пролистала. Там было плохо. Если честно — очень плохо. Второй класс в некоторых местах.
— Знаешь что, Артём? — сказала я. — Это лучшая работа, которую я видела за эту четверть.
— Серьёзно? — он не поверил.
— Серьёзно. Потому что остальные двадцать пять работ были сделаны по привычке. А эта — через силу. Через "не могу" и "не хочу". Вот это и есть настоящая работа.
Он встал. Закинул рюкзак на плечо. Уже в дверях обернулся.
— Ирина Андреевна.
— Да?
— А вы правда не испугались моего отца?
— Правда.
— Почему?
Я подумала секунду.
— Потому что я двадцать один год учу детей. Это моя работа. И я не для того в неё пришла, чтобы ставить пятёрки тем, кто их не заслужил. Даже если их папа может меня уволить.
Он кивнул. Молча вышел.
А я осталась сидеть за столом. Тихо. Одна. В кабинете, где скрипит паркет и пахнет мелом. Двадцать один год. Сорок одна тысяча. Стопка тетрадей до потолка.
И один мальчик, который впервые в жизни сел за парту и написал работу сам.
Знаете, ради этого — стоит.
Если вам знакома эта ситуация — лайк, подписка, комментарий. У каждого был учитель, которого он помнит до сих пор. Или родитель, который считал, что его ребёнку всё можно.