Великий Карамзин. Тот самый, кто подарил нам не менее великую «Историю государства Российского» и эталонную в лит.мире «Бедную Лизу» и слезы над прудом, а потом, видимо, устал от всей этой сентиментальности и решил пошутить.
Конечно, все не совсем так.
Учимся видеть больше, мыслить шире, читать глубже.
В 1802 году, когда он только-только запускал свой «Вестник Европы» — журнал, который должен был просвещать Россию европейскими манерами, — выходит «Моя исповедь». Не та, где герой кается и ищет душу, а та, где он, граф какой-то, просто разводит руками: «Признания мои не имеют никакой нравственной цели». И вот вы сидите, читаете, и в послевкусии — одно лишь донжуанство, только без романтического флера, с добавкой цинизма. Оказывается, возможно и такое.
Сначала контекст:
Карамзин в переломе. От сентиментализма, где все плачут и обнимаются с природой, он отходит к чему-то более ироничному, почти сатирическому. «Моя исповедь» — это не просто повесть, это полемика с Жан-Жаком Руссо, тем самым апостолом «изначально доброй природы человека». Руссо в своих «Исповеди» и «Эмиле» кается искренне, ищет истину, возвращается к корням. Карамзин же пишет «Анти-Эмиля»: его герой не кается, не ведет подсчет своих любовных побед, а признается в своей философии, направленной на унижение и уничтожение морали в других, светлого в других. Это пародия на жанр интимной исповеди, модный в те времена, — берет форму руссоистскую, а наполняет ее бесстыдством рокайльного романа, где галантность граничит с цинизмом. Представьте: Руссо рыдает над своей душой, а граф Карамзина просто пожимает плечами, как Онегин на балу, только без пушкинской хандры. Или как Печорин, но без лермонтовской драмы — безвинный, довольный собой.
«Система моя в любви» — ключевая фраза, которую литературоведы цитируют с удовольствием. Герой не влюбляется, он стратегирует: женщины — объекты для упражнений, подтверждения собственного превосходства. Никакой страсти, только восхищение собой.
Классический Дон Жуан бросает вызов небу, грешит с огоньком; граф же — эгоцентрик, сотворивший кумира из себя самого.
Ревность? «Следствие болезни», не больше. Раскаяние? «Ни одной минуты в жизни моей не омрачил горестным раскаянием». Это анти-Пьеро: вместо слез сентименталистов — холодный расчет. Предок Онегина и Печорина, да, но без их русской тоски. У графа все гладко, как в комедии Грибоедова «Молодые супруги», где брак — фарс через три дня. Или вспомните Шатобриана с его «Рене» — автор потом жалел, что написал, а Карамзин, кажется, не жалел ничуть. Возможно, герой Исповеди доминировал и над ним в своем цинизме. Карамзинский Дон-Жуан эпатирует публику, превращая трагедию севильского обольстителя в болтовню светского болтуна.
В итоге создан первый в русской литературе «холодный циника», где жизнь — игра без правил, а исповедь — не очищение, а трюк.
Двести лет прошло, а ничего не меняется — от Карамзина к Достоевскому, от Дон Жуана к современным нарциссам в соцсетях.
///
Мой тг канал. Только недавно рожденный, специально для наших встреч.
👉 https://t.me/pisala_v_NYTimes
Там пьем чай и смотрим больше живых фото из культурной столицы.
Вопрос для вечерних размышлений:
вам не кажется, что наши классики знали больше, чем мы с вами про тонкости чувств, эмоций и работу с чувствами?