первая часть
Какими же счастливыми чувствовали себя в то время Пётр Андреевич и Инна Тимофеевна. Столько лет ждали, надеялись, потом почти смирились — и вдруг такое чудо. Девочка, красавица, милая, здоровенькая, большеглазая. Она была похожа сразу и на папу, и на маму, будто не хотела никого обидеть: большие серые глаза, как у Инны Тимофеевны, уверенная линия губ и родинка на щеке, как у Петра Андреевича.
Так приятно было высматривать в маленьком личике знакомые черты и осознавать, что это родная кровиночка, продолжение. Инна Тимофеевна оказалась очень заботливой и тревожной матерью. Она буквально не спускала малышку с рук, осознанно наслаждаясь каждой минутой материнства. Бессонные ночи её не пугали, хотя в солидном возрасте они переносились уже не так легко.
Непрестанная потребность девочки в материнском внимании скорее радовала, чем утомляла. У Богданы была поистине королевская детская — самая светлая и тёплая комната в доме. Кроватка принцессы с бортиками и пышным балдахином, стеллажи, уставленные игрушками для детей самого разного возраста — целый игрушечный магазин. Инна Тимофеевна просто не могла сдерживаться: столько лет ждала.
В комнате стоял шкаф с книгами, которые она мечтала скоро начать читать дочурке, и комод с вместительными ящиками, полными восхитительных костюмчиков и платьиц. Инне Тимофеевне нравилось наряжать Богдану как куколку, и она фотографировала её постоянно, стараясь запечатлеть как можно больше моментов из жизни долгожданной девочки.
Как и предупреждали врачи, иммунитет у Богданы, как у недоношенного ребёнка, оказался слабым. Инна Тимофеевна берегла свою кроху как могла: даже няню не стала нанимать — мало ли какие микробы принесёт чужой человек. В период младенчества Богданы их дом для гостей был закрыт: близкие поздравляли счастливых родителей по видеосвязи.
И всё равно Богдана простужалась: то насморк, то кашель, то температура. Инна Тимофеевна вызывала врачей, те осматривали девочку, уверяли, что всё в порядке, нужно только принимать лекарства, и Богдана каждый раз быстро шла на поправку. Сердце матери ненадолго успокаивалось. Но когда девочке было около семи месяцев, она заболела всерьёз.
Всё началось с обычного насморка и лёгкого кашля, потом поднялась температура. Назначенное лечение почти не помогало, состояние Богданы ухудшалось. В итоге Инну Тимофеевну с дочкой направили в стационар. Пётр Андреевич, разумеется, добился для них отдельной палаты. Он очень тревожился за девочку: более любящего и заботливого отца трудно было представить. Несмотря на занятость, он всегда находил время понянчиться с малышкой, и её бронхит по-настоящему пугал его. Но врачи уверяли, что всё будет хорошо, и он старался верить.
Однако Богдане, несмотря на лечение, становилось всё хуже. Инна Тимофеевна была в шоке: температура плохо сбивалась, кашель усиливался. А потом девочка прямо на руках у матери начала задыхаться. Это было ужасно. Инна Тимофеевна добежала до сестринского поста, медсёстры вызвали врачей, малышку срочно забрали в реанимацию.
Всю ночь врачи боролись за жизнь ребёнка, а Инна Тимофеевна в палате отчаянно молилась, чтобы всё закончилось благополучно. Никогда ещё ей не было так страшно. Утром в палату вошёл уставший врач. Инна Тимофеевна смотрела на него с надеждой и страхом.
— Богдана выкарабкалась, она молодчинка, — произнёс мужчина в белом халате.
— Девочка ещё очень слаба и состояние нестабильное, поэтому ей придётся провести в реанимации ещё несколько дней. А вам на это время нужно вернуться домой. Потом, когда переведём её в палату, снова сможете лежать вместе, — объяснил врач.
Инне Тимофеевне было страшно возвращаться домой без ребёнка. Пётр Андреевич сам приехал за ней в больницу, ещё раз поговорил с врачом, убедился, что жизни Богданы ничего не угрожает, даже взглянул на неё в реанимации. Инна Тимофеевна тоже видела дочь: та лежала на кушетке — крошечная, бледная, опутанная проводами, с кислородной маской, закрывающей половину лица. В палате находилось ещё несколько малышей: кто-то такой же кроха, как Богдана, кто-то чуть старше.
Дома дни тянулись мучительно долго. Инна Тимофеевна звонила в реанимацию почти каждый час, хотя в этом не было необходимости. Ей терпеливо повторяли, что с малышкой всё в порядке, она идёт на поправку, скоро её можно будет перевести в обычную палату. Голоса по ту сторону трубки успокаивали, подбадривали, вселяли надежду, и на время после звонка на душе становилось чуть легче.
Навещать Богдану в реанимации больше не разрешили: в больнице объявили карантин, все визиты временно отменили. Это было невыносимо — не видеть так долго ребёнка, который все семь месяцев почти не сходил с рук. Инна Тимофеевна ходила сама не своя. Пётр Андреевич тоже переживал, но держался, старался приободрить супругу, уверял, что всё будет хорошо: врачи же обещали.
Утренний звонок из реанимации прозвучал как гром среди ясного неба. Инна Тимофеевна схватила трубку и внутренне сжалась, будто предчувствуя беду. И услышала, что Богданы, её девочки, больше нет. Женщина завыла, закричала прямо в трубку, повторяя, что не верит, умоляя врача перестать врать. На её крик прибежал Пётр Андреевич, аккуратно вытащил телефон из сведённых, похолодевших пальцев жены.
Пётр Андреевич выслушал врача, побледнел, схватился за сердце. Оба с женой цеплялись за мысль, что произошла ошибка: ну не может такого быть. Всё же шло так хорошо, Богдана шла на поправку, врачи её хвалили. Почему вдруг всё оборвалось? Пётр Андреевич и Инна Тимофеевна помчались в больницу.
Лечащий врач смотрел на почерневших от горя родителей серьёзно и с явной усталой грустью, пытаясь объяснить, что так, увы, бывает: ребёнок совсем крошечный, к тому же недоношенный, у таких часто проблемы с лёгкими. Да, Богдана вроде бы поправлялась, но ночью случился тяжёлый приступ, девочку пытались спасти, только не получилось — медики сделали всё, что могли.
На похоронах Инна Тимофеевна кричала, что в гробу лежит не её дочь.
— Не похожа она на Богдану, это не наш ребёнок! — повторяла она.
Пётр Андреевич поддерживал супругу как мог, хотя сам был на грани. Инна Тимофеевна же буквально билась в истерике, уверяя всех, что их обманули, что эта девочка точно не Богдана. Родным и близким приходилось объяснять, что тяжёлая болезнь может сильно изменить черты лица, но до обезумевшей от горя матери слова не доходили.
— Мы обратимся в полицию. Тот, кто её забрал, ответит за всё, — кричала она.
Сразу после прощания Инну Тимофеевну отправили в стационар: Пётр Андреевич понимал, что один с её состоянием не справится, боялся, что жена в таком отчаянии причинит себе вред. Из стационара она вышла несчастной, сломанной, но уже внешне спокойной, без истерик. Прежней, однако, не стала и с потерей не смирилась.
Она постоянно повторяла, что не верит в случившееся, а навязчивая мысль о том, что в гробу была не Богдана, не оставляла её. Не помогали ни логические доводы, ни документы, ни медицинские заключения.
— Я чувствую, что моя дочь жива, — упрямо твердила Инна Тимофеевна. — Только вот где она?
Чтобы хоть как-то успокоить супругу, Пётр Андреевич инициировал проверку. Да и сам, как безутешный отец, хотел найти виноватого: кто недосмотрел за их дочкой, кто допустил ошибку. Однако выяснилось, что врачи действительно сделали для Богданы всё, что было в их силах.
Также не подтвердились и подозрения Инны Тимофеевны о том, что им выдали не то тело: с документами был полный порядок, все процедуры и регламенты соблюдались неукоснительно, так что оставалось только смириться. После похорон состоятельных супругов ещё долго беспокоили подлецы, желавшие нажиться на чужом горе. Многие знали, что Инна Тимофеевна не верит в гибель дочери, и находились люди, которые за вознаграждение «готовы были указать», где находится ребёнок.
Поначалу Пётр Андреевич по каждому такому сигналу начинал настоящее расследование, подключал частных детективов. Инна Тимофеевна загоралась надеждой, а когда выяснялось, что всё это обман, надолго впадала в апатию. К счастью, со временем такие звонки прекратились. Годы шли, Пётр Андреевич и Инна Тимофеевна понемногу приходили в себя и возвращались к обычной жизни: работа, друзья, путешествия — всё как раньше, внешне.
— Только вот они до сих пор страдают, — сказал Фёдор, глядя на изумлённую Юлю. — Особенно Инна Тимофеевна. Я же вижу иногда: она плачет на ровном месте, когда думает, что её никто не замечает. И каждый год они отмечают её день рождения. Богданы. Даже торт покупают, свечки ставят по числу лет. Совсем недавно опять было: их дочери исполнилось бы уже шестнадцать.
— Как это печально… — вздохнула Юля.
— Согласен, — кивнул Фёдор. — Они оба такие хорошие, добрые. Ко мне как относятся — будто я им родственник. Пётр Андреевич даже обещал с поступлением в вуз на следующий год помочь.
— И меня он настраивает образование получать, — улыбнулась Юля. — Говорит, мне подойдёт факультет дизайна. И ещё говорит, что девушке в наше время без образования никуда. Вот видишь, какой он неравнодушный, добрый. И такая беда…
С тех пор как Юля узнала эту историю, она смотрела на своих работодателей совсем другими глазами. Раньше казалось, что они безоговорочно счастливы: как иначе, если живёшь в таком доме и столького добился. Но теперь Юля понимала, что есть вещи куда важнее денег. Мимо фотографии малышки на комоде она уже не могла пройти спокойно.
Смотрела на милое детское личико на фото и пыталась представить, какой была бы эта девочка сейчас, в свои шестнадцать. В воображении получался очень симпатичный персонаж. «Если я думаю о Богдане так часто, — рассуждала Юля, — то что же творится в душе её родителей?» Без сомнения, они стали бы замечательными матерью и отцом. Фёдор был прав: эти люди не заслужили такой судьбы.
Та неожиданная беременность Инны Тимофеевны действительно была чудом, а чудеса, как известно, штука штучная. Больше детей у супругов так и не появилось. Несправедливо — по-другому Юля это назвать не могла.
В тот день она мчалась на работу сломя голову: проспала. Накануне до трёх ночи зачитывалась книгами по дизайну интерьеров и, разумеется, не услышала будильник. Проснувшись, Юля тут же набрала Инне Тимофеевне, захлёбываясь извинениями и обещая прийти как можно скорее. Женщина мягко её успокоила:
— Не переживай, как получится, так и получится. Ты не так уж часто опаздываешь, чтобы из-за этого волноваться.
— Спасибо, — выпалила Юля и, оборвав звонок, кинулась собираться.
Инна Тимофеевна, конечно, была доброй, но, как считала Юля, злоупотреблять этим не стоило. Девушка почти бежала по красивому парку посёлка «Северное сияние», мимо фонтанов, роскошных клумб и аккуратно оформленных площадок. Уже почти добежав до дома Инны Тимофеевны и Петра Андреевича, она вдруг заметила на одной из скамеек что-то странное.
На лавке стояла старая коричневая сумка. Кожа на ручке потрескалась, замок был вырван чуть ли не с мясом. Жители этого посёлка с такой ветошью не ходили — уж слишком выбивалась из общего благополучного вида. Странно, очень странно.
Юля знала, что трогать подобные вещи опасно — мало ли что там. Но сумка словно притягивала взгляд. Отмахнувшись от тревожных мыслей, она всё-таки взяла находку: вдруг внутри окажется паспорт или хоть какие-то документы, по которым можно будет найти владельца и вернуть ему вещь.
Доскакала до нужного участка, открыла калитку своим ключом, махнула рукой Фёдору, который уже вовсю трудился в саду и, в отличие от неё, ни на что не опаздывал. Вошла в дом, поздоровалась с Инной Тимофеевной. Та приветливо кивнула юной помощнице.
продолжение