Вечером, когда Виталий Андреевич, уставший и раздраженный после бесконечного совета директоров, вернулся в особняк, жена уже поджидала его в гостиной. Лидочка, надо отдать ей должное, умела создавать антураж. Она велела Марии Петровне накрыть на стол к ужину что-нибудь «легкое и французское», а в их общей спальне заранее приготовила лепестки роз на шелковых простынях и охладила бутылку дорогого шампанского.
Весь этот нехитрый, но безотказный романтический набор она затеяла с одной четкой целью: еще раз, в правильной, умиротворяющей обстановке, поговорить с мужем и наконец-то добиться своего. Чтобы эта стерва Ритка навсегда забыла дорогу в их дом. А сам дом… Ну, что тут такого? Вполне справедливо, чтобы дом, в котором будет расти ребенок Лидии и Виталия, принадлежал ей, матери наследника! Это же логично, как дважды два.
Но все пошло наперекосяк буквально с первого тоста. Едва они приступили к устрицам, а Лидия, сделав глоток шампанского (всего один, чисто для атмосферы!), начала свои жалобы тонким, проникновенным голоском: «Представляешь, дорогой, а твоя Маргарита сегодня опять…», как Виталий Андреевич, будто его ткнули раскаленной кочергой, вскипел.
— Я не привык повторять дважды, — его голос прогремел, заглушая тихую классическую музыку из колонок. — Я уже сказал тебе, Лида, четко и ясно: моя дочь в этом доме — не гость. Она здесь член семьи. Полноправный. Я был бы рад видеть здесь и сына, но Артем, как ты знаешь, со мной общаться не желает. Он обижен, считает, что я предал его мать, что во всем виноват я. И, знаешь что? В чем-то он прав. Я это понимаю и не настаиваю, хотя жду… я все еще жду, когда он ко мне придет. А ты что делаешь? Ты пытаешься лишить меня и дочери? — Он отставил бокал с таким звоном, что Лидия вздрогнула. — Так вот: заткнись. И чтобы я больше ни слова на эту тему не слышал. Ни-ког-да.
Но Лидия, подогретая шампанским и бессильной яростью, накопленной за день, уже не могла остановиться.
— Я — твоя семья! — выпалила она, ее глаза блестели от слез и гнева. — Я и наш будущий ребенок! А они… они просто бывшие родственники. Не велика потеря! Я рожу тебе дочь, понимаешь? Я! И я хочу, чтобы этот дом ты подарил не какой-то Рите, а мне — матери твоего будущего ребенка! Это справедливо!
— Я сказал – заткнись ! — Виталий Андреевич так врезал кулаком по тяжелой дубовой столешнице, что тарелки подпрыгнули, а серебряные вилки с неприятным звоном посыпались на паркет. Он швырнул на стол льняную салфетку, будто это был вызов, и резко поднялся. Его лицо было темным от прилива крови. — Аппетит пропал. Буду спать в кабинете. Не беспокоить.
Он развернулся и вышел из столовой, тяжело ступая по лестнице на второй этаж, оставив Лидию одну среди нетронутых деликатесов и осыпавшихся лепестков роз, которые теперь казались просто мусором.
Десять минут спустя он сидел в своем просторном, обшитом дубом кабинете, в мягком кожаном кресле, которое с годами приняло форму его тела. На столе перед ним был открыт ноутбук. Виталий Андреевич листал старые фотографии, папка за папкой. На экране мелькали лица из другой жизни: вот Татьяна, смеющаяся, с ветерком в волосах, а рядом он, моложе на пятнадцать лет, обнимает десятилетнего Артема. Вот они все вместе на пляже в Сочи, Рита, крохотная, в ярком плавательном круге. А вот — поездка в Тайланд, залитые солнцем улыбки. Дальше — Рита, серьезная, с огромным белым бантом, идет в первый класс, крепко держа отца за руку.
Виталий глухо вздохнул, закрыл глаза и прижал ладони к лицу, ощущая шероховатость кожи и усталость, проникающую глубоко внутрь. В тишине кабинета его шепот прозвучал как признание, вырвавшееся наружу против воли:
— Господи, какой же я дурак… Как я мог все это потерять? Татьяну, детей, этот покой… Зачем я вообще женился на этой… на этой глупой, жадной курице? Линда… — он фыркнул горько. — Ох, и дура...
Он открыл ящик стола, достал оттуда забытую пачку сигарет и, не раздумывая, закурил, нарушив собственное же правило насчет курения в доме. Ему правда не нужна была ни эта Линда с ее вечными истериками и ненасытной жаждой потребления, ни орущий младенец, который перевернет с ног на голову и без того хрупкий порядок его жизни.
Когда Артем и Рита были маленькими, все было иначе. Они с Таней были молоды, семья, дети — все это было естественно, вовремя, желанно. Это было продолжением их любви, а не сделкой. Сейчас же, глядя на свою двадцатичетырехлетнюю жену, слушая ее бесконечные «хочу» и «купи», осознавая факт беременности, он не мог поверить, что это происходит именно с ним. Зачем ему, пятидесятилетнему, уставшему от всего человеку, ребенок? Это же все начинать заново: бессонные ночи, пеленки, крики, а потом школа, подростковые бунты… Силы уже не те. Душевные силы. Так хочется просто тишины и покоя, а не новой жизненной драмы.
В этот момент снизу донесся резкий стук захлопнувшейся входной двери, потом завелся и с ревом умчался в ночь мотор какой-то машины — скорее всего, такси. Виталий даже не пошевелился. Пусть едет. Но тут в дверь кабинета осторожно постучали, и, не дожидаясь ответа, заглянула кухарка Мария Петровна. Она жила в доме Соколовых почти с самого начала, со времен Татьяны Павловны, была одинока, а в свою деревню наведывалась все реже, находя здесь и работу, и некое подобие семьи.
— Виталий Андреевич… — начала она, виновато переминаясь с ноги на ногу. — Лидия-то… к маме уехала. Сумку собрала — огромную, я еле до такси дотащила. Плакала, ругалась… Что делать-то будем?
Виталий медленно повернул к ней лицо. В его глазах не было ни злости, ни беспокойства, только пустая усталость.
— Ничего, Мария. Абсолютно ничего. Пусть едет. Отдохнет, подумает. — Он махнул рукой в сторону второго кресла. — Иди-ка сюда, присядь. Не стой как на паперти. Вот, фотографии смотрю… Помнишь, как мы по воскресеньям всей семьей на природу выбирались? Шашлыки, уха, Артем с удочкой носился…
— Как же не помнить-то, — вздохнула Мария Петровна, опускаясь в кресло. Вздохнула она так глубоко и многозначительно, что в этом звуке читалось все: и «дурак ты, Виталий», и «семью просмотрел», и «теперь маешься, а кому сейчас легко?». Но вслух она сказала только: — Хорошее время было. Шумное, веселое. Дом — полная чаша.
*****
Когда Лидия, наконец, приехала в старую, требующую ремонта трешку матери, было уже за полночь. Тамара Захаровна встретила ее без всякой радости, даже с испугом. Она уже собиралась спать, была в длинной шелковом халате и бигуди, и вид дочери с огромной дорогой сумкой на пороге квартиры, не сулил ничего хорошего.
— Лидка? — прошипела мать, сразу упирая руки в бока. — С сумкой? Это что такое? Что случилось-то? Ты чего это ко мне приперлась среди ночи?
— Мама, я ушла от него, — с драматизмом заявила Лидия, вваливаясь в прихожую и сбрасывая на пол дорогие туфли. — Поживу здесь. Думаю, ненадолго. Он уже завтра утром, максимум к обеду, примчится с цветами и извинениями. Пусть побегает.
— Кто примчится-то?! Ты в своем уме, дура бестолковая?! — голос Тамары Захаровны из шипящего превратился в визгливый. — А ну-ка быстро разворачивайся и марш обратно, к мужу! Сиди там, не рыпайся!
— Я никуда не поеду! — крикнула в ответ Лидия, и в ее голосе прорвалась вся накопившаяся обида. — Я с ним разведусь! Он меня не уважает, не слушает, я для него — пустое место! У него только его урод…вые дети на уме!
Мать в два шага преодолела расстояние между ними и впилась пальцами в плечо дочери, притянув ее к себе так близко, что Лидия почувствовала запах ночного крема и дешевых сигарет.
— Я тебе «разведусь»! — прошипела она уже прямо в ухо, и в этом шипении была такая звериная злоба, что Лидия инстинктивно отпрянула. — Только попробуй, с…ка! Ты домой даже не приходи тогда, на порог не пущу! Ты что себе возомнила, др…нь? Ты в своем уме вообще? Ты знаешь, на какие шиши мы тут живем? На милость твоего мужа, зятя моего! Кто Людку со Светкой на ноги ставит, а? Девочки одиннадцатый класс оканчивают, вуз на носу! Кто за него платить будет? Твои сопли?
— А почему это я их должна ставить на ноги?! — взвизгнула Лидия, вырываясь. — Это твоя, мама, забота была! Это ты промотала все папины деньги, все наше наследство! А я теперь должна за твои грехи расплачиваться — со стариком жить, сестер растить? Я что, их мать?!
Тамара Захаровна вдруг притихла. Опасная, ледяная тишина повисла в тесной прихожей. В ее голове пронеслась быстрая, как молния, мысль: «Что это я, старая дура, раздухарилась? Девку сейчас спугну, и конец всем пирогам». И тут же, будто по щелчку выключателя, ее лицо и голос изменились. Стали мягкими, заботливыми, полными материнской тревоги.
— Лидочка, да я же о тебе, доченька, переживаю, — сказала мать, гладя Лиду по руке. — Ты сама подумай здраво. Ребенок скоро родится… Да и сама ты… Ну, разведешься, а дальше-то что? На что жить? Мы-то ладно, как-нибудь… — она тяжело, с надрывом вздохнула, изображая покорность судьбе (хотя внутри все переворачивалось от ярости, и она готова была схватить дочь за шиньон и волоком оттащить к машине, чтобы везти обратно, к спасительному зятю). — Но твое-то будущее, детка… Ты его не губи.
Тамара Захаровна Пичугина с юных лет усвоила одну простую истину: жизнь дается один раз, и прожить ее нужно с максимальным комфортом. Она привыкла жить хорошо, широко и ни в чем себе не отказывать. Будучи бойкой, черноглазой девчонкой, приехавшей из захудалой деревушки за туманной перспективой «заводского стажа», она смотрела на большой город не с робостью, а с холодным, расчетливым аппетитом. Ей удалось совершить головокружительный для ее круга скачок: выйти замуж за талантливого, уже седеющего ученого, академика Ивана Альбертовича Пичугина, который был старше ее на тридцать лет.
Возраст мужа Тамару ни капли не смущал. Что такое тридцать лет, когда на кону — переезд из душной заводской общаги, где на десять человек одна раковина, в шикарную, светлую пятикомнатную квартиру в самом центре, с высокими потолками и паркетом, который звенит под каблуками?
Она родила своему академику троих дочерей — одну за другой, будто отмечая галочками выполненные пункты брачного контракта, о котором вслух не говорили. Пока муж был жив, Тамара купалась как сыр в масле, причем в масле самом что ни на есть свежем и дорогом. Работать? Смешно. Хозяйством заниматься? Не царское это дело.
Сначала всем домом, кухней, стиркой и отчасти воспитанием юной жены рулила свекровь, Вера Петровна — мать Ивана Альбертовича, женщина из стальной породы дореволюционных гимназисток, умевшая и дом содержать в стерильной чистоте, и семью в железных рукавицах держать.
Когда дети подросли, Тамара, не моргнув глазом, переложила львиную долю забот по дому на плечи старшей, Лиды.
— Тебе, дочка, практика такая в будущем пригодится. Выйдешь замуж уже подготовленной! И приготовить сможешь, и убрать, — говорила мама, укладываясь на диван с новой книжкой модного романа. — А мне надо отдохнуть, голова болит.
Работать, стоять у плиты, вникать в школьные драмы дочерей — все это было ниже ее достоинства. Тамара не умела готовить, убирать, ходить на рынок, и, откровенно говоря, разучилась бы, даже если бы захотела. Зато она была виртуозом в двух дисциплинах: искусстве тратить деньги мужа с размахом истинной артистки и науке командовать тихим, но властным голосом, который не терпел возражений.
Иван Альбертович, при всей своей академической мудрости, всемирной известности в узких кругах и сединах, был, увы, абсолютным подкаблучником. Его сформировала властная мать - Вера Петровна, и он с детства усвоил: слушаться женщин, которые «хозяйничают в доме», — свято. Так и жил под каблуком матери, пока та, уже отчаявшись ждать от него самостоятельности, сама не подобрала ему жену — ту самую здоровую, крепкую Тамару из деревни.
Свекровь думала, что работящая сельская девица подхватит семейный штурвал: и Ивана в ежовых рукавицах держать будет, и дом в стерильности содержать, и наследников нарожает. Как же она ошиблась! Деревенское происхождение Тамары оказалось обманчивым фасадом.
К тяжелому труду Томочка питала лютую, органическую неприязнь. Лень была ее второй натурой. Но вот наследников — точнее, наследниц — она мужу все-таки предоставила. На этом Вера Петровна, можно сказать, успокоилась и отошла в мир иной относительно спокойно, передав бразды правления молодой невестке.
Но покой и сытое счастье в доме Пичугиных длилось ровно до того дня, когда Лидии стукнуло семнадцать, а младшим двойняшкам, Люде и Свете, было по девять. Иван Альбертович, всегда казавшийся тихим, почти вечным, как старая мебель, внезапно скончался от сердечного приступа прямо во время лекции. В один миг девочки стали полусиротами (мать-то была жива, но больше напоминала дорогую интерьерную вазу), а Тамара — богатой вдовой.
Она погоревала ровно столько, сколько положено в приличном обществе: купила черное платье от хорошего дизайнера, выслушала соболезнования и… расправила плечи. Оказалось, покойный супруг оставил не только добрую память в научных кругах, но и весьма солидное наследство: счета, акции, коллекции. И первое, что сделала Тамара Захаровна, даже не дождавшись конца траура, — махнула в тур по Европе, бросив девочек на попечение семнадцатилетней Лидии. «Я заслужила, — думала она, любуясь на закат над Сеной. — Столько лет терпела этого старого, скучного человека. Теперь мой черед».
И потекли золотые деньки. Нет, не деньки — годы! Деньги текли рекой, и Тамара строила на их берегах воздушные замки из шелка, меха и бриллиантов. Новая иномарка, украшения, от которых слепило глаза, бесконечные шопинг-марафоны в Милане, отдых на Гоа, где она загорала под зонтиком, и на Гавайях, где училась серфингу.
А потом была судьбоносная поездка в Монте-Карло. Там, в дымных, переливающихся золотом и азартом залах, она нашла свою истинную страсть. Рулетка и карты гипнотизировали ее сильнее, чем когда-то блеск витрин. Это была магия, где можно было из ничего создать все. Или наоборот. Лидия, к тому времени уже вполне сформировавшаяся девушка, не останавливала мать — она и сама была вся в нее, и гипнотический шелест купюр действовал на нее, как дудочка крысолова. Младшие, Люда и Света, были просто счастливыми потребителями бесконечного потока подарков, не задаваясь вопросами об их источнике.
А потом река золота обмелела. Появился первый, робкий ручеек долгов. Потом еще один. Потом — целый потоп. Пошли с молотка картины из коллекции свекра, потом — коллекционные часы мужа. Драгоценности, доставшиеся от Веры Петровны, ушли с аукциона. Собственные, купленные в лихорадке шопинга, перекочевали в ломбард, превратившись в жалкие квитанции. На сегодняшний день у вдовы Пичугиной не то что копейки — за душой висел здоровенный, невеселый долг.
Единственная соломинка, за которую можно было ухватиться, — это щедрый зять, Виталий Соколов. И тут вдруг эта соломинка, ее же родная дочь Лидка, вздумала покачать лодку, закатить истерику и сбежать! Тамара такого своеволия не потерпит. Быстро вправит ей мозги и скрутит в бараний рог. Ишь, воображает! Думает, она одна такая умная?
Лидия, впрочем, в глубине души действительно мечтала о других отношениях в семье. Идеалом для нее были не отношения родителей — нет. Идеалом была власть, которую ее мать безраздельно имела над отцом. Вот такой, железной и безусловной, хотела бы она власти над Виталием. Одного она никак не могла понять: Виталий Соколов — это не Иван Альбертович Пичугин. Это не тихий, книжный академик, сломленный властью матери и жены. Это человек, который сам строил свою империю из ничего, человек с характером бульдозера. На такого, как говорится, где залезешь, там и слезешь.
— Доченька, — сладко прошептала Тамара Захаровна, снова включая режим «заботливая мама». На лице ее расцвела улыбка, от которой не становилось теплее. — Что за разговоры поздно ночью? Голова заболит. Ты сегодня оставайся, отдохни. А завтра утром, свежими силами, вместе к вам домой и поедем. Я тебя провожу, с Виталием поговорю и помиритесь. Заодно и зятя родного увижу, а то давненько мы с ним не беседовали.
— Зачем тебе его видеть-то, мам? — с наигранным удивлением взмахнула Лидия нарощенными ресницами, ловя себя на мысли, что даже здесь, в захолустной квартире, она играет спектакль. — Он же исправно, как часы, деньги тебе на счет переводит. Чего еще?
— Дура ты, дура! — вырвалось у Тамары, но она мгновенно поймала себя, смягчив интонацию до шутливой укоризны. — Впрочем, ладно… Бог с тобой. Тебе, счастье мое, незачем знать, что такое быть бедной, вечно просящей родственницей. Незачем. И дай тебе бог это узнать. — Она тяжко вздохнула, изображая материнскую тревогу, хотя в глазах стоял холодный расчет. — Все, идем спать. Завтра мне предстоит улыбаться твоему… гм… любимому муженьку. И убедить его, что все это — просто женские глупости.
Уважаемые читатели, на канале проводится конкурс. Оставьте лайк и комментарий к прочитанному рассказу и станьте участником конкурса. Оглашение результатов конкурса в конце каждой недели. Приз - бесплатная подписка на Премиум-рассказы на месяц. Так же, жду в комментариях ваши истории. По лучшим будут написаны рассказы!
→ Победители ← конкурса.
Как подисаться на Премиум и «Секретики» → канала ←
Самые → лучшие, обсуждаемые и Премиум ← рассказы.