Жизнь, как известно, имеет скверную привычку подбрасывать такие сюжеты, перед которыми пасуют даже самые отчаянные сценаристы мыльных опер.
Убедиться в этом было суждено Наталье Измайловой — девушке с лицом уставшей Мадонны и целым возом проблем, конца и края которым на горизонте, видно, не предвиделось.
Наташе было почти 30.
Скучная работа в бухгалтерии небольшого предприятия, неудачный брак за плечами, который помимо душевных ран оставил солидную брешь в бюджете, стайка подружек, заинтересованных лишь в своем благополучии, и младшая сестра.
14-летняя Лена — все заботы по ее воспитанию легли на Наташины плечи после смерти родителей.
Вдвоем было не так страшно и скучно, но характеры сестер были совершенно несовместимы. Плотно вошедшая в пубертат Лена постоянно заставляла старшую сестру то сгорать от стыда на родительских собраниях в школе, то спешно придумывать, где взять денег на новый телефон, модную одежду и прочие социальные блага для младшей. А этих самых денег постоянно не хватало.
Наташа разрывалась между основной работой и целым ворохом подработок, которые выполняла в свободное время, сидя перед монитором дома. Все эти бесконечные отчеты и расчеты, акты, платежные поручения, накладные — голова шла кругом.
Стоит ли говорить, что на себя у девушки не оставалось ни времени, ни сил, ни средств?
Наташа уже давно забыла, что такое просто прогуляться, купить себе чашку кофе в уютной кофейне, пройтись по магазинчикам в поисках милых безделушек для дома или красивого платья для себя любимой. Весь ее мир крутился вокруг Леночки, остро переживающей потерю родителей. А Наташа она тоже лишилась любимых людей.
Вот только ее никто не спрашивал о том, что творится на душе. Было только чувство долга — любой ценой обеспечить сестренке счастливое будущее. Спокойная и добрая по своей природе, Наташа постепенно начала обрастать толстой чешуей замкнутости и агрессии, бесконечных сожалений и тоски.
Даже на работе коллеги теперь редко спрашивали у нее, как дела, понимая, что закованная в отчеты бухгалтерша в очередной раз огрызнется, чтобы ее не отвлекали по пустякам. А ведь Наташа была совсем не такой. Когда-то она любила всей душой, всем своим огромным и горячим сердцем, но была подло предана и растоптана.
О новых отношениях речи и быть не могло. Девушка так сильно разочаровалась в мужчинах, что любого представителя противоположного пола была готова испепелить взглядом, а робкие ухаживания принимала за насмешки или очередной повод для издевок. И вроде бы жизнь как жизнь — многие живут куда хуже. Но один день перевернул всё с ног на голову.
А сама Наташа вдруг осознала, что совершенно беспомощна и барахтается в этой нелепой жизни, как маленькая мышка посреди океана невзгод и неприятностей. Всё началось с Лены.
Младшая сестра — эта вредная, но всё же любимая девчонка, чьи волосы всегда пахли яблочным шампунем, чей смех или колкости, брошенные в адрес Наташи, звенели в стенах их квартиры, чьи вещи, постоянно разбросанные по комнатам, старшая сестра вечно грозилась выбросить, — неожиданно заболела.
Теперь исчезло всё, что напоминало о пусть не простой, но хотя бы стабильной жизни сестер Измайловых. Вместо яблок теперь пахло лекарствами, смех сместился с пьедестала болью. Никто больше не обзывался, не спорил, не подшучивал, не упрекал, а в доме царил идеальный порядок.
Диагноз прозвучал как приговор, вынесенный хриплым шепотом в стерильном кабинете врача. Редкое, сложное, дорогое. Слова врача эхом прокатывались по лихорадочно соображающему сознанию, оставляя после себя гул безысходности и совершенного непонимания, где и как искать выход.
Слово «дорогое» било по барабанным перепонкам Наташи сильнее, чем всё остальное. Она была бухгалтером — женщиной с цифрами в голове и вечной тревогой в сердце.
Ее жизнь до этого напоминала стабильные отчеты, где каждая статья расходов была тщательно расписана и помещена в соответствующую ячейку, а теперь в этот безупречный, скупой порядок вдруг ворвался черный, бездонный дебет под названием «болезнь Лены».
Деньги таяли, как весенний снег в мартовскую оттепель. Лекарства, дорогостоящие процедуры, постоянные консультации и анализы... Квартира, оставшаяся от родителей, когда-то светлая и уютная, наполненная воспоминаниями и дорогими сердцу вещами, теперь превратилась в пустую звенящую эхом скорлупу.
Всё мало-мальски ценное отправилось к скупщикам. Подруги и знакомые, сначала участливые, жалостливые, постепенно стали избегать встреч, всё реже отвечали на звонки. Наташа понимала: все они боятся, что она попросит денег, а страх, как известно, заразнее простуды.
Да и их взгляды говорили яснее любых слов: мы сочувствуем, конечно, но нам страшно. Денег нет, а шансов поправиться у Леночки почти нет. К чему эти траты? Пусть просто доживает в больнице. Наташа почти перестала спать и есть.
До середины ночи она, сквозь слипающиеся веки, пыталась разобраться с очередной шабашкой, а о нормальном обеде и ужине могла только мечтать.
Экономя на всём, девушка сузила свой рацион до дешёвых круп и редких фруктов и овощей, покупала самый дешёвый чай и сладости, без которых голова вообще отказывалась работать. Она залезла в кредиты, прекрасно понимая, что с каждым месяцем их всё сложнее отдавать.
Конечно, можно было продать квартиру, к чему, собственно, уже и так катился снежный ком обстоятельств, но этого Наташа делать не хотела ни под каким предлогом. Их дом был единственным, что связывало сестёр с погибшими родителями, их памятью. Да и налогов пришлось бы заплатить прилично.
Каждую ночь, ровно в три часа, когда Наташа наконец отрывалась от экрана компьютера, наступало самое мерзкое время во всех сутках.
Уже не ночь, но ещё и не утро, а некое пограничное состояние, когда город за окном окончательно затихает, а ты остаёшься один на один со своим собственным пульсирующим сознанием. И оно, как заезженная пластинка, прокручивает одно и то же на разный лад: деньги, деньги, деньги.
Наташа сидела за кухонным столом, вцепившись пальцами в кружку с остывшим ромашковым чаем. Это был её основной навык за последние полгода — впиваться во что-то, отчаянно удерживая, лишь бы не разлететься самой на сотни осколков: в ручку шкафа, в поручень в метро, в собственную сумочку, в подлокотник кресла, ложку, зубную щётку, папку с документами.
А вот прямо сейчас — в керамическую кружку с надписью «Лучшей сестрёнке», подаренной Леной в те времена, когда слово «лучший» не отдавалось в душе ледяным эхом обречённости, когда ещё были живы мама с папой, когда у них у всех была счастливая семья.
Ну, пусть у Наташи уже к тому моменту распался брак, но это не в счёт. Так даже было лучше: ведь она снова была с родными, праздновала свой двадцать шестой день рождения.
Мама испекла свой фирменный «Муравейник», точь-в-точь как в детстве. Папа с хитрым видом выглядывал из комнаты, где надувал воздушные шары. Алёнка бегала вокруг красиво накрытого стола и с умным выражением на своём десятилетнем лице раскладывала приборы для гостей.
И в одночасье всего этого не стало. Пожар унёс жизни родителей, а сёстры остались друг у друга единственными родными душами. В доме больше не появлялись гости, не хлопала входная дверь, не играла музыка.
«Сколько можно выжать из себя?» — задала сама себе риторический вопрос Наташа, всё сильнее впиваясь взглядом в надпись на кружке.
«Квартира пустеет на глазах. Уже даже бабушкины серьги, которые я поклялась беречь и не продавать, теперь заперты у какого-то толстощёкого жука в кабинете, пахнущем деньгами и безразличием. Неужели в людях больше не осталось сочувствия? Сколько он мне дал? Жалкие копейки при учёте того, сколько эти серьги стоят в действительности. Но я их выкуплю, непременно выкуплю.
Вот получу квартальную премию. И к тому же в следующем месяце нам обещали льготу по одному очень дорогому лекарству. Боже, что же ещё продать? Сервиз, вон тот, с дурацкими кобальтовыми розочками. Да кому он нужен? За такое даже медного гроша не дадут. Как и за мой диплом бухгалтера. Горбачусь за копейки.
Да, можно новую работу поискать, более высокооплачиваемую, но я даже минутного пробела не могу себе позволить. А вдруг там не срастётся? Что тогда? Просто в капкан попала. Ленку я не брошу ни за что», — мысли Наташи, будто рваные строки внутреннего монолога, глухо звучали в её голове.
Кто бы там что ни говорил, она — моя сестра. И я верю, что есть шанс на исцеление. Доктор же сказал: были бы деньги — всё бы стало легче. Только где их взять? Кредит взять, ещё один. Да мне уже не дадут: ни залога, ни поручителей. Квартирой я рисковать не могу, поручителей я не найду. Да и кто согласится, зная, на что мне деньги?
Эти лицемеры все так дружно сочувствуют, а реальной помощи нет. Никому не жалко ни Ленку, ни меня. Для всяческих фондов Лена слишком взрослая — там так прямо и сказали, что в очередь поставят, но благотворители охотнее жертвуют на малышей. Будто она не человек.
Наташа обвела взглядом опустевшую квартиру и разрыдалась.
Только слёз толком не было — лишь сухие всхлипывания и завывания, вызванные отчаянием и бессилием. Она посмотрела на плавающие в остатках жидкости кусочки листьев от заварки.
«Увы, я не гадалка, — проговорила она вслух. — И гадать на кофейной, а в моём случае — на чайной гуще не умею. Что же делать?»
Где же ты, клад? Где ты, внезапное наследство от таинственного дядюшки из Австралии? Жизнь, в отличие от романов и красивых сказок, с благотворительностью мало чего общего имеет. Она просто выставляет счёт, а он всегда оказывается на несколько нулей длиннее, чем ты можешь себе позволить.
Лена в соседней комнате тихо стонала во сне.
Каждый этот звук, каждый её вздох отдавался в Наташе острой физической болью где-то в области диафрагмы. Даже дышать становилось труднее.
Лена была её ребёнком — по факту, хоть юридически и биологически и являлась сестрой. Эта высушенная болезнью девочка на сегодняшний день для Натальи стала самым дорогим и беззащитным, убыточным и безрезультатным проектом.
И лишь любовь, безграничная любовь к сестре, не давала права останавливаться. Наталья с её бухгалтерской прямолинейностью, с её умением сводить дебет с кредитом не могла свести самый главный баланс в своей жизни — баланс между болезнью и здоровьем, между жизнью и смертью. Наталья резко встала и подошла к окну.
Город спал, подмигивая равнодушными огнями рекламы. Миллионы людей за этими окнами: у каждого свои драмы, свои счета к оплате, своя жизнь. И где-то там, наверное, рассекают по шоссе принцы на своих «Мерседесах», которые легко, как по щелчку пальцев, решают свои проблемы и чужие проблемы могли бы также решить, если их попросить.
Хотя какое дело принцам до чужих проблем?
До всех больных, обездоленных, измученных, запертых в своих клетушках многоквартирных домов. Принцам подавай принцесс — красивых, беззаботных, всегда весёлых и нежно щебечущих на ушко всякие нежности. А она, Наташа, никогда себя принцессой не считала, да и с какой стати?
Родители были обычными работягами: мама — учитель в школе, папа — электрик на заводе.
Вся её жизнь была совершенно из другой оперы. «Что же ты за сестра такая? — прошипел в Наташе внутренний критик. — Не можешь найти деньги. Лена умирает, а ты сидишь, сложа руки. Не можешь пробить стену, не можешь, просто не можешь. А кто говорил всегда, что нет ничего невозможного? Не ты ли?»
«Я... — устало прошептала Наташа, глядя, как загипнотизированная, на неоновые огни внизу. — Я — только та другая, которая умерла вместе с родителями в том пожаре».
Увы, реальность не прислушивается к нашим словам и мотивациям. У неё всегда свои планы, которые, в отличие от человеческих, реализуются всегда. Отчаяние подступало к горлу плотным, горячим комом. Наташа закрыла глаза и увидела не цифры в таблицах, не больничные счета, а лицо своей младшей сестрёнки — смеющееся, совсем ещё детское, в веснушках.
Тогда Лене только поставили первичный диагноз. Они ещё обе не понимали, к чему всё идёт. Девочка просто лежала на больничной кушетке, прижимая к сгибу локтя салфетку.
— Надя, а мы полетим на море когда-нибудь, на самолёте? — Лена смотрела на сестру снизу вверх, с той самой детской верой, от которой становилось больно и тепло одновременно.
Тогда Наташа, не задумываясь, ответила:
— Конечно, полетим, обязательно. Сейчас поправишься, я возьму отпуск и...
И вот теперь этот долг, долг за то легкомысленное «конечно», висел над ней дамокловым мечом. Где взять деньги? Да где угодно. Наталья открыла глаза. В стекле отражалось её измученное лицо, предательские морщинки глубоко въелись в лоб, залегли в носогубных складках.
В этом тёмном стекле отражалась не молодая девушка, а старуха, чья жизнь обернулась бесконечной болью. А за стеклом простиралась пустота ночи — тёмная и безразличная. Ответа не было, только тиканье часов на кухне, отсчитывающее последние мгновения чьей-то надежды.
«Терпи, Ленка, — мысленно прошептала Наташа, стиснув зубы. — Я что-нибудь придумаю. Обязательно придумаю».
Тогда девушка ещё даже не догадывалась, что ровно через сорок восемь часов жизнь её превратится в тот самый дурацкий роман, в существование которого сама она уже давно перестала верить. Такие сюжеты вызывали у Наташи лишь усмешку: ведь сказки и обычная жизнь — это два совершенно разных полюса. Но пока что была просто ночь, три часа — не то ночи, не то утра. Самое поганое время.
продолжение