Гл. 11
Так и живем - от боя до боя,
Оружие успеть почистить бы...
Ох, не ценил я встречи с тобою,
А теперь - просто увидеть бы.
Не прикоснуться, нет! Не успею -
Снова в разведку идти нам ночью.
Только б увидеть - надежду лелею,
Просто увидеть тебя мне хочется.
Ты уж прости, что бываю редко,
Пороха запах, соляры, пота -
Искоса смотрит твоя соседка.
Что ж тут поделать - такая работа.
Кончится все, как и эта война.
Сердце мое устремится к тебе!
Стихнут метели - наступит весна!
Только люби - не противься судьбе...
Она жила и не жила без Андрея. На первых порах она просто бежала -бежала от себя, бежала от него, бежала от памяти, тонула в суете повседневности, постепенно понимая, что, беги-не беги - спасенья нет. Душа разлагалась на молекулы и атомы и скоро уже ничего не чувствовала.
Все смешалось: звонки, ревность, страсть, любовь, мольбы в пустоту, воспоминания и реальность. Все в ее жизни стало каким-то мрачным комом, от которого она не могла отряхнуться, который душил ее, заставлял кричать по ночам и задыхаться от слез…
- Нужно убедить себя в том, - говорила она, пытаясь успокоиться, - что в этом разрыве есть огромная красота, что такие истории нужно останавливать на самом взлете, чтобы не переживать отката, понижения температуры, первой капельки пустоты и скуки в глазах. Я потом смогу внутренне гордиться, что у меня была такая история, и что у меня хватило сил прервать ее. Только страсть и нега без всяких полуостывших гарниров. Вот она – добыча, с которой нужно уметь уйти, пока жизнь не отобрала ее и не превратила в прокисшее вино. Он ведь дал мне слово, обещал, что вернется, куда бы его военная судьба не забросила. Он обещал. А его нет уже сколько лет! Я его просила не уезжать, - не помогло. Сказала: весь мир кричит о моей любви к тебе. Даже горы и камни кричали: «Не уходи, Андрей!». Но он ушел. Вырвал мое сердце и ушел на свою проклятую войну. У меня внутри все горит, моя душа болит, мне теперь даже трудно дышать. Но я преодолею эту боль! Что будет больнее всего? Нужно просчитать сейчас. Удержать себя от возвратов, посещений, звонков.
Порой ей это удавалось…
Однажды она случайно наткнулась в старой своей сумке на сложенный листок. Развернув его, она увидела… стихи, написанные рукой Андрея. Она не сразу вспомнила, что он дал ей этот листок, когда они расставались, как ей казалось, навсегда.
Она читала и перечитывала стихи, не утирая слез, потоком лившихся и ее глаз:
Темень ночи взорвет свет луны серебристой,
и я запах вдохну твоих терпких духов!
Зароюсь в твой локон - легкий, пушистый…
Я сегодня не жду отпущенья грехов…
Прочь рутину, дела, пустые раздумья!
К чёрту все! Отключу в голове тормоза!
Мы отважно провалимся в бездну безумья,
искупаюсь в твоих сумасшедших глазах!
Ночь плеснется дурманом, свежестью сада,
тонкий лучик запустит нам в окна Звезда…
Ты сегодня моя! Для души ты отрада!
Но кончается ночь. Краток путь в никуда…
Утром вновь окунусь я в житейскую прозу…
Ты уйдешь по тропинке несбывшихся снов,
унося чуть подмерзшую белую розу…
Почему о любви не пишу я стихов?
Она бережно свернула листок и спрятала его среди своих книг…
И, может быть, именно тогда она и стала подумывать о том, что ей нужен мужчина – большой и сильный. Скорее даже не муж, нет, а добрый, заботливый друг, тот, кому она будет дарить себя в редкие минуты слабости, который поймет ее, когда она уйдет в ночь, что бы вылечить свою душу одиночеством с терпким запахом грусти. И она подумала о Валентине.
Со временем какая-то часть шрамов на душе зарубцевалась, но особо глубокие все еще давали о себе знать. Они прорывались и гноились вновь и вновь. И она уже знала, чувствовала, что это навсегда. Что она не испытает больше подобного чувства, никогда больше не найдет такие ладони, как у Андрея, которые будут согревать ее, такие губы, которые будут шептать: «от тебя пахнет осенью и садом, вымытым дождем...». Андрей всегда оставался в ней, причинял боль, не покидал ее сердце и мысли.
Она пришла к Валентину, потому что знала, - этот добродушный увалень будет сдувать с нее пылинки и исполнять любые ее прихоти. Она знала, что он всегда будет рядом - ее верный рыцарь Валентин - да - друг, но даже не любовник, которому она отдавала иногда, по прихоти свое тело, но не душу. Он жалеет ее и искренне не понимает, что происходит с его супругой, от чего порой по ее щекам текут слезы, а в глазах плещется бездонный океан боли и грусти. Она молчит. Ничего не говорит ему о своих переживаниях.
Но снова приходит вечер, и музыка в наушниках окатывает ее волной воспоминаний. Снова слезы на глазах, и бросив все, она бежит в ночь. Она бежит по темным улицам, чтобы, обессилев от нагрузки, придти домой и упасть, избавившись от мыслей в голове. Но, Господи, как она устала бежать, бежать от воспоминаний, от Андрея, мысли о котором, подобно вязкому киселю из детских воспоминаний, не стряхиваются и не смываются. Она так и не смогла научиться жить настоящим.
Иногда ей казалось, все - молекулы собраны, раны зализаны. Ее прежняя любовь канула в вечность, забылась в суете дней. Она навсегда прогнала мысли об Андрее. Но жизнь – коварная штука… Сколько она сможет не думать о теплых ладонях любимого? Ну, сколько? Месяц? Два? И вот она вновь ждет звонка…
Она ничего не знала о нем, потому что их встречи были так редки, что она боялась задать вопросы, чтобы не потерять ни единой отведенной им минуты. Она боялась потерять эти чарующие мгновенья, которые уносили ее на много лет назад, где она была счастлива, где они «летали» вместе и были всем друг для друга. А другим казалось, что они единое целое на века.
- А знаешь, милый, иногда мне даже легче без тебя, - после ночи без сна сказала она как-то Андрею. - Я возвращаюсь к той забытой жизни, когда ничьи звонки не теребят, и ниоткуда не приходят письма. Живу себе в блаженной пустоте и в ощущении свободы. Да, дорогой, я свободна так, что могу полететь... Вот только мои крылья у тебя остались! Каждый из нас ангел, но только с одним крылом. И мы можем летать, только обнявшись друг с другом.
- Тебе придется быть сильной, Наташка! – сказал он.
– Ну уж нет! Сильным всегда достается больше всех. Сильных бросают, потому что они сильные. Потому что они не будут прыгать из окна или кидаться под поезд. Они будут карабкаться и из последних сил пытаться наладить свою жизнь. Увольте. Это, конечно, прекрасное человеческое качество, но… Осенью, ну, когда я… я и подумать боялась тогда. И подумать боялась, что любовь к тебе в разлуке ослабнет. Она разгоралась все ярче и ярче. Вот такая я слабая! Бог знает почему, но ты был мне ближе, чем когда-либо прежде.
- Мы вообще очень виноваты все друг перед другом, – помолчав, продолжала она. - Но только в разлуке чувствуешь это. Чтобы по-настоящему оценить объятия любимого человека, надо прежде узнать, каково без них. И потом — сколько еще осталось нам этих дней или лет вместе? Если и будут эти лета еще, то все равно остается их все меньше и меньше. Понимаешь? А дальше? Разойдемся по могилам! Так больно, так обострены чувства, так остры все мысли и воспоминания! А как тупы мы обычно! Как спокойны! И неужели нужна эта боль, чтобы мы ценили жизнь?! А разве мы ценим жизнь?! Нет, мы играеи в жизнь! Завтра мы простимся, и утро застанет тебя уже в дороге. И мы снова расстанемся. Может, на год, может, на два. А потом… будет вечер, и я позову тебя ужинать, мой родной.
- Признаюсь, милая, в боях, в кровавой сумятице будней я часто забывал о тебе, чтобы совершенно неожиданно где-нибудь на ночлеге, в тихую минуту перед щемящей неизвестностью предстоящего боя вдруг вспомнить до пронзительной боли в сердце. Там, на войне не принято рассказывать о своих женщинах, просто все знают, что другим не легче. Все одинаково страдают: кто от разлуки с любимой, кто – с матерью, кто с женой и детьми... Разлуки жгли, болью точили наши сердца, и никто ничего не мог сделать, чтобы облегчить эту боль. Иногда мне казалось, что я уже начинаю забывать про нашу медвежью шкуру, про то, как я иду домой, потирая руки от холода, нежданный, и вдруг вижу твой силуэт в окне, за занавеской, склонившийся над конспектом… А ещё реже, в редкие минуты, когда у нас появлялось время для полноценного отдыха, меня яростно начинало донимать одиночество, и мне почему-то начинало казаться, что ты обо мне тоже вспоминаешь, меня ждешь, и что мы обязательно встретимся... Я ведь любил тебя, когда мы были вместе, и полюбил ещё сильнее за годы разлуки.
- Так мы пришли к тому, - рассмеялась она, - что должны благодарить безжалостную судьбу за то, что она разлучила нас в зените нашей любви, ибо мы страдаем, но страдания наши, ах, как красивы!
- Так точно, милая! – серьезно произнес Андрей. – Потому что истинная трагедия любви – равнодушие – нас минует. Ибо равнодушие — страшнее войны. Равнодушие выпаривает из человека душу, как воду медленный огонь, и когда очнешься — останется от сердца одно сухое место.
Андрей долго молчал, и когда заговорил, его голос звучал глухо, надтреснуто…
- Любовь моя, я люблю тебя, не ради себя, не ради тебя, не ради нас обоих, я люблю тебя не потому, что моя кровь кипит во мне и зовёт любить тебя, я люблю и хочу тебя, потому что ты не моя, потому что ты — по ту сторону, на другом берегу и оттуда зовёшь меня перепрыгнуть к тебе, а я перепрыгнуть не могу, ибо, сколько бы я ни овладевал тобою, ты — не во мне, я тебя не настигаю, не постигаю тебя дальше твоего тела, твоей улыбки и, бывает, мучаюсь оттого, что ты меня любишь. Потому что, не может так продолжаться – ты любишь меня, но утром уходишь к Валентину, к своей дочери, а мост не может опираться только на один берег, ему нужна опора и на другом берегу! Для тебя процедура любви, наверно, слишком проста, и потому излечишься ты от любви раньше меня, хотя ты и любишь меня так, как я тебя не люблю. Ведь время нужно только для того, чтобы разлюбить. Полюбить — времени не надо.
Она не нашла слов, чтобы ответить Андрею, просто лежала и плакала…
А дни складывались в недели и месяцы, а месяцы складывались в года… И все в ее жизни шло своей чередой. Иногда она подчинялась гордыне и не брала в руки телефон – молчаливый свидетель ее измен мужу с Андреем. Она мучилась, грызла ночью подушку зубами, но что же делать – когда-то она сама загнала себя в этот тупик, разделив свою жизнь между двумя мужчинами, один из которых был отцом ее дочери…
А пока… Серый город. Серые дни. Повседневность. Скука в жизни и тоска на сердце. Но это только до звонка Андрея…
Она научилась жить и ждать. Ей казалось порой, что о разлуках она знает все, и могла бы написать о них целую книгу. Они ведь очень разные: замораживающие, когда вспоминались только невстречи, причиной которых была она сама. Были бабьи, когда смертельно хотелось, чтобы Андрей был здесь, рядом, вот сейчас, сию же минуту! Но были и похоронные, когда совсем, совсем теряешь надежду.
И чем больше счастья предлагала ей жизнь, тем сильнее томила ее тоска, что Андрей будет лишен возможности разделить его с нею. Но чем меньше им двоим выпадало, тем большее блаженство судьба сулила, которое они могли бы делить, и тем болезненнее она ощущала, как они несчастны в разлуке! Она уже знала, что им суждено страдать, каждому в отдельности и, возможно, даже в одни и те же моменты, как будто сама разлука объединяет их.
Она ждет и знает, что будет ждать звонка Андрея хоть сотню лет. Ждать не слов о любви, а ладоней и глаз, она все прочтет в них, она знает все о них. И когда этот звонок прозвучит, она помчится к нему на крыльях любви, чего бы это ей не стоило! Ведь глубоко внутри души каждый из нас знает вечные законы, и один из них состоит в том, что мы всегда будем возвращаться в объятия того, кого мы любим, независимо от того, расстаемся ли мы в конце дня или в конце жизни.
Гл. 12
Давно отгремели залпы войны.
Мы теперь уже не солдаты...
Но терзает, терзает чувство вины
За тех, кто погиб когда-то!
И теперь, спустя много лет,
Снятся нам бои, перевалы,
Пот и кровь, и Отчизне обет,
И друзья - полегло их немало!
И от ран умирая сегодня,
Когда битвы уже миновали,
Мы не просим у Бога ни дня,
И пощады попросим едва ли...
Мне 20 лет, но кажется, что война состарила меня лет на десять… И я читаю заметку обо мне, написанную корреспондентом газеты «Красная Звезда» месяц назад, и не знаю, гордиться ли мне тем, что попал на страницу газеты, или выразить самому себе соболезнование. Он написал все, что хотел, в том числе, и о моей внешности: «… У него загорелое лицо с выгоревшими бровями, жёсткое и волевое. Углы рта прорезаны глубокими складками. Лицо кажется рябым – при подрыве БТРа разведчиков на фугасе его посекло мелкими осколками и камешками. Старшина курит «Приму», выуживая сигареты из мятой красной пачки, лежащей перед ним на столе»…
Не знаю, как у кого, но у меня это описание не вызвало ничего, кроме недоумения – зачем пытаться с первых строк интервью вызвать к собеседнику жалость…
« - Расскажите, как вы попали в разведку? - ручка в моей руке слегка подрагивает от нетерпения: не каждый день выпадает удача взять интервью у этих «засекреченных» парней…
- Да очень просто все получилось, - говорит неторопливо старшина, затягиваясь горьким дымком сигареты. – В «учебке» это было. В один из дней в наш кубрик вошел лейтенант, как потом оказалось, командир взвода разведки. Он сказал, что ему требуется набрать во взвод двадцать человек, вкратце рассказал, что значит быть разведчиком. И сказал, что весь взвод после учебки пойдет служить дальше в Афган: кто хочет, мол, добровольно записывайтесь. Ну, я и записался…
- И что, лейтенант оказался прав? Вы прямо из учебного взвода отправились в Афганистан?
- Ну да! Причем, так получилось, что и попали мы в разведроту все вместе – рота тогда понесла жестокие потери… Воевать еще толком не научились… А уже через две недели роте поставили задачу: во взаимодействии с другими подразделениями разведчики ночью должны выйти к высоте, на которой располагался укрепрайон духов, и захватить его. Снега в ту зиму в горах было много. Шли по пояс в снегу. Устали очень, пока добрались до вершины… По сигналу ракеты бросились вперед. Духи, как будто ждали нас: мгновенно открыли ураганный огонь из всех видов вооружений. Голая гора - местность открытая, никаких укрытий не было, кроме снега. Это был мой первый бой. Укрепрайон нам захватить не удалось, его потом авиация раздолбала с воздуха… А мы потеряли семнадцать пацанов, которых тащили потом вниз на руках…
- И какие впечатления вы вынесли из того – первого боя?
- Я понял, что такое бой, как себя вести, не подставляя себя мишенью для противника, – тихо сказал старшина.
- Расскажите о первом выходе на караван…
- Первый выход?.. – старшина вдруг криво ухмыльнулся. – Да-а… Первый блин…Было, значит, так… Вошли мы в ущелье и дальше двигались по мандеху…
- По мандеху?...
- Ну, это русло высохшей речушки так называется. Так получилось, что мы оказались на открытом месте, ущелье там широко раскинулось. Короче, духи нас засекли и обстреляли с высот. Залегли. Одного пацана убило. Сзади, метрах в ста, было небольшое ответвление ущелья, мы туда отступили, там залегли. Наступила ночь. Говорю командиру: думаю я убитого нашего сюда приволочь, и автомат его забрать. Вместе со мной назначили ещё одного – Саню из Кемерова, фамилию не помню его. Поползли мы с ним. Автомат я забрал, за спину закинул. Убитого на плащ-палатку положили, потащили его волоком к своим в укрытие. Вдруг видим: по мандеху люди идут. Да так идут, что ни один камешек не скрипнет. Подумал, что командир нам подмогу отправил… А Саня спрашивает: «Стой! Кто идёт»? Остановились. Саня опять: "стой! кто идёт"? Оттуда в его сторону, на звук голоса – автоматная очередь. Мы за камни бросились, огонь открыли. Наши услышали, сзади им тоже огоньку поддали. Короче, всех накрыли.
- Получается, что у духов более профессионально разведка была организована, – ходят тихо, вашу группу прошли так, что никто их и не заметил?!
- Так это же совсем другой уровень! Их же в специальных лагерях готовили в Пакистане, в Турции. А какой из меня разведчик в 19 лет, без специального обучения работы разведчиком? И прочие в нашем взводе примерно такие же. Опыта не было… Это потом все пришло… А тогда нас утром забрала броня, вот и весь выход. Хотя, шестерых духов мы завалили и оружие их забрали. С перепугу…
- А как к вам пришло решение стать офицером?
- В Панджшере это было. Войска большую операцию проводили, а нашу разведроту в резерве держали. Бой сильный был. Потом все стихло. Через пару часов к нам подходит ПНШ-1 – помощник начальника штаба по разведке. На меня показывает: пойдём со мной. Я взял автомат, китайский «лифчик» на шесть рожков, гранаты. Идём в 1-й батальон. Подходим с ним к палатке штаба батальона. Он в штаб, я у связистов остался. Выходит, даёт указание: «надо 6-ю роту найти! 6-я отошла, видимо, к соседям, но неизвестно где она». Пошёл я по оврагу, метров двести прошёл. Думаю: а что я по оврагу-то шарюсь, по кустам этим... Если здесь духи – они обязательно дозор выставили, как раз на него и напорюсь. Решил подняться на обрез оврага. Добравшись до вершины склона, услышал внизу тихую речь, не нашу: как бы наставления какие-то, или указания кто-то даёт. Присел, думаю: что дальше делать? Разговор всё тише, тише, вообще не слышно стало. Ещё посидел немного, поднимаю голову, смотрю вправо, откуда разговор мне слышался – нет никого. Влево смотрю, а там идут человек пятнадцать духов с автоматами, два пулемета у них… А я у них сзади теперь оказался. Если бы я немного раньше выглянул, они бы меня увидели.
- Это как же так получилось, что и духи здесь ходят, и вы тут же?
- Так ведь здесь не бывает чёткой линии фронта в виде траншей противников, наших напротив и нейтральной полосы между ними. Здесь эта линия проходит, так скажем, «по воздуху». После того, как духи Ахмад Шаха потеснили нас на этом участке, они заняли наши окопы. А нашим солдатам пришлось держать оборону, лёжа прямо в открытом поле. В общем, увидел я духов, пригнулся, побежал в сторону реки. Смотрю: солдат идёт. А я экипирован-то совсем не по форме: серые шаровары, серая длинная рубашка, чёрная жилетка, чалма. Он увидел меня: сразу на землю плюхнулся – автомат в руках дрожит. Я тоже быстренько упал, кричу ему: «не стреляй! я разведчик 601-го полка!». Автомат за спину забросил: «смотри, у меня автомат за спиной, я встаю». Встал когда, вспомнил, что у меня за пояс трофейный «Кольт» засунут – увидит, примет за диверсанта. Быстренько застегнул жилетку на нижние пуговицы. Подхожу к нему, говорю, мол, ищу 6-ю роту по заданию ПНШ-1. Иди, говорит, метров сто по тропинке – там какие-то командиры сидят. Пошёл я в ту сторону, метров двадцать отошёл, оглянулся – он автомат на изготове держит, смотрит в мою сторону. У меня автомат всё ещё за спиной. Более я уже не оглядывался, ещё немного прошёл, перекинул автомат на грудь, продолжаю идти дальше. Вскоре увидел - под деревьями сидят командиры. Доложил, что сержант такой-то, такого-то полка, разведчик. Сказал, что ищу 6-ю роту. Один из них говорит: я старший лейтенант такой-то, заместитель командира роты, командир роты убит, за командира – старшина, потому что я ранен тяжело. Смотрю, у него грудь перевязана и рука на перевязи. Говорю, я выведу вас тем же путем, каким сам пришел. И вывел… И вот тогда подумал, что нравится мне это дело! Разведка… И решил учиться дальше. Жду вызова.
Я отложил ручку и посмотрел на старшину. На груди парня теснились две нашивки за ранения и ленточки: двух орденов «Красной Звезды», медалей «За отвагу», «За боевые заслуги» и «За отличие в воинской службе»…
Тяжелые руки в шрамах от осколков…
И невыразимая грусть, застывшая в серых, усталых глазах, повидавших такое, что и в самом страшном сне не приснится»…
Ну, и как я должен был воспринимать эту статью? Я негодовал. Ибо корреспондент сделал из меня какого-то бездушного монстра, которому нравится воевать. И молил бога, чтобы эту статью не увидел отец и моя родня. Потому что, лично мне, себя из газеты был жалко!
Тогда я еще просто не знал, что ждет меня впереди…
Гл. 13
Прости меня, земля родная,
Что ни гнезда, ни саженца,
Ни семени в тебя не ронял я.
Не знаю, как сеется – пашется,
Лишь автомат в жизни знал я.
Простите меня, воды вешние!
Леса простите окрестные,
Что не такой я, как прежде,
Не узнают меня местные….
Перед поступлением в военное училище командование предоставило мне краткосрочный отпуск.
Я приехал в свой родной город и не узнал его. Вроде, все было как прежде - те же улицы, те же дома, те же терриконы, окружающие город, как молчаливые, все повидавшие сфинксы. А может быть, это город не узнал меня? Странно и грустно было после долгой разлуки видеть знакомые места: ты с ними еще связан сердцем, а неподвижные строения, скверы, улицы тебя уже забыли и не узнают, точно они прожили без тебя деятельную, счастливую жизнь, а ты теперь им чужой, одинокий в своем чувстве и теперь стоишь перед ними жалким неизвестным существом. Но я ведь действительно изменился, стал совсем другим. Прежний я — мальчик, окончивший здесь школу, и когда-то впервые спустившийся в шахту, — исчез в языках пламени войны. Осталась лишь похожая на меня оболочка. Черное пламя проникло в мою душу и испепелило ее… И лишь мой город способен был излечить меня, поскольку возвращаться домой, всегда означает искать укрытия в знакомых закоулках.
Я слышал свои шаги и думал, что эти шаги старше меня. Да, я устал. Устал от жизни и от каждодневного ожидания смерти. И я чувствовал, что это была усталость, которая начинается у того, кто в одночасье перестал быть ребенком, и длится потом уже всю жизнь, до старости и смерти. И все же ночь миновала! В небе ярко сияла утренняя звезда, обещая неизведанное, и нужно было жить! Молодости ведь не свойственно долго предаваться унынию. Впереди у меня было десять суток праздной жизни, не считая времени на дорогу. После кипящего котла Афгана, казалось, ну что это для молодого человека?! Однако я многое успел за это время, например, женился. Это произошло так молниеносно, что никто из моих школьных друзей не успел опомниться.
Мы с друзьями возвращались из парка, где сидели в кафе, потягивая пиво, как вдруг повеяло свежим ветром. Из-за террикона «пятнадцатой» шахты, искря электричеством, медленно надвигался полог мрачных, набухших дождем туч. Ближайшим местом, где можно было укрыться от непогоды, был автовокзал с его широким навесом над стоянкой автобусов, и мы побежали туда. С утра мы пили вино, потом пиво, и теперь меня слегка лихорадило. Лихорадило не только тело, в голове тоже все смешалось в кучу. Я поднял глаза к черному небу и увидел, как сквозь тучи потоками темной крови проливается гроза, погасив луну и бросая сумрачную пелену на крыши и фасады домов. И вдруг, пошлепав по асфальту ядреными, величиной с блюдце каплями, хлынул ливень. Я попытался бежать быстрее, но какая-то смутная тревога будто подточила меня изнутри, так что под спасительный навес, преследуемый дождем, я шел, еле переставляя вдруг налившиеся свинцом ноги. Хохоча и толкаясь плечами и локтями, мы сбились в кучу у газетного киоска, и я попытался привести в порядок мысли, бродившие хмелем. Рядом, взрыкнув для затравки бешеным зверем, грянул оглушительный раскат грома, и земля всколыхнулась у меня под ногами. Несколько секунд спустя уличное освещение, рисующее в полумраке очертания фасадов и желтые наклейки окон, стало постепенно меркнуть. Над превратившимися в сплошную лужу тротуарами перемигивались фонари и гасли, как свечи на ветру. На улицах, казалось, не было ни души, и чернота внезапного затмения изливалась зловонным дыханием из водосливов, стекая в канализацию. Ночь стала глухой и непроницаемой, дождь — саваном, сотканным из испарений.
И вдруг со стороны тира, над входом в который тоже был оборудован навес, послышался звонкий девичий смех. Пацаны, словно охотничьи псы, почуявшие добычу, навострили уши.
- Оп-па! – сказал кто-то в темноте. – Да мы тут, оказывается, не одни.
- Я пошел на разведку, - сказал Димка Гусев и исчез в темноте.
Вскоре он вернулся в компании трех девушек, которые ожидали автобуса на Ростов - одна из них ехала поступать в медицинский институт. Они были нашими ровесниками, только из другой школы, а их подруга абитуриентка – годом младше.
Шел дождь, грохотал гром, а небо раздирали ярко-серебристые зигзаги молний. До автобуса был еще час времени, и мы болтали ни о чем, и хохотали беспричинно. В огромной Вселенной, казалось, не было сейчас никого, кроме нас, и мы владели ею безраздельно.
Включились фонари, и я, наконец, смог рассмотреть девушку, которая собиралась уехать в Ростов. У нее были длинные, темные волосы и красивые глаза, слегка затененные длинными ресницами. Она была по-девичьи стройна, но фигура ее обещала стать в скором времени весьма привлекательной. Она, ее звали Татьяной, болтала с подружками, отвечала на вопросы пацанов, а я все никак поймать момент, чтобы заговорить с нею. Мне помогла погода…
Около часу ночи диктор, хриплым спросонья голосом объявила, что все рейсы в связи со штормовым предупреждением отменены. И я тоном, не терпящим возражений, объявил, что провожу ее домой.
В темном подъезде пахло сыростью, подгоревшим мясом и котами. Откуда-то, из квартиры доносилась тихая музыка, а с улицы раздавался звук нескончаемой капели. На лестнице было темно, как в бездонном колодце. Отблески далеких молний проникали сквозь смотровое окошко над входом и разбивались о края ступенек. Мы на ощупь двинулись вперед, пока не наткнулись на первую ступеньку. Вцепившись в перила, стали медленно подниматься. Вскоре ступени сменились ровной поверхностью, и я понял, что мы добрались до площадки.
- Здесь я живу, - сказала Таня. – Я дома. Не знаю, что сейчас будет с родителями, когда увидят, что я не поехала в Ростов. Они будут огорчены.
- Завтра поедешь! – сказал я. – Но я заберу тебя оттуда.
- Зачем? – спросила она, удивленно распахнув глаза, и белки ее глаз блеснули в темноте.
- Ты выйдешь за меня замуж! – оповестил я Татьяну, как о чем-то давно решенном.
- Ну, ты даешь! – сказала она, и я почувствовал, что она улыбнулась. – Мы знакомы с тобой чуть больше часа!
- Для меня – достаточно! – сказал я. – Другого времени у нас просто не будет. Скоро я уеду… на службу. Надолго. Поэтому все надо сделать быстро!
- Андрей, все это на какой-то бульварный роман тянет, тебе не кажется? Ты вообще ничего обо мне не знаешь! Как ты можешь делать мне такое предложение?!
Я провел рукой по ставшей вдруг враждебной, холодной стене, и тут открылась дверь, выпустив в подъезд широкую полосу электрического света, больно придавленного до этого дверью...
Через десять минут я на кухне пил водку с ее отцом, который, как и все в этом городе, был шахтером.
- Послушайте, молодой человек, - бубнил Иван, - я в личную жизнь Татьяны не лезу, тем более что и сам не без греха. Но! Если когда-нибудь у тебя будет дочь, а я такого счастья никому не пожелаю, ведь хотите вы того или нет, закон жизни гласит: рано или поздно она разобьет вам сердце… Так, о чем я? Да! Если в один прекрасный день у тебя у самого появится дочь, ты и не заметишь, как начнешь делить всех мужчин на две категории: на тех, кого ты подозреваешь в том, что они с ней спят, и на всех остальных. Кто скажет, что это не так — лжет как сивый мерин! Понял?!
Его кулак с грохотом опустился на стол.
Я печенкой чуял, что отец Татьяны на моей стороне, в то время, как ее мать о чем-то горько причитала в соседней комнате.
- Мне, Андрюха, плевать, гений ты или нищий неудачник! Но если ты, как бессовестная скотина, обидишь мою дочурку… Когда свадьба?
- Завтра мы с Татьяной все решим! – сказал я.
- Завтра Татьяна поедет поступать в институт! – безапелляционно заявила, входя в кухню, ее мать. – А вам, молодой человек, пора домой!
Все же мы договорились с Татьяной, что встретимся утром следующего дня во Дворце культуры, благо автобус на Ростов был только ночной.
Дворец культуры был недалеко от моего дома, и через двадцать минут я уже входил в широкий вестибюль, отделанный холодным мрамором. Дежурная, читающая какую-то книгу, не удостоила меня даже взглядом, и я не стал спрашивать ее, где находится студия танцев, а решил сам разыскать ее. Мои шаги гулким эхом раздавались в пустых коридорах, и у меня уже промелькнула мысль, что Татьяна, возможно, подшутила надо мной, назначив встречу здесь, и сделала это, чтобы посмеяться над моей излишней самонадеянностью. Я нашел студию танцев на втором этаже ДК и распахнул дверь. Разочарованно и, быть может, с некоторым трусливым облегчением окинул я взглядом пустой зал...
Я вышел из сумеречного помещения и… увидел Татьяну. Она сидела на скамье, и ее силуэт четко выделялся на фоне фонтана. Я задержался у входа, чтобы рассмотреть ее, и на мгновение мне показалось, что я увидел девушку с картины Крамского «Незнакомка», так похоже было на нее отражение Татьяны, мечтательно смотрящей в никуда на своей скамейке у фонтана. Проглотив комок в горле, я двинулся вперед. Она услышала мои шаги по брусчатке, которой была выложена площадка вокруг фонтана, и подняла глаза, улыбаясь, словно не ожидала встретить меня.
- Я думала, ты не придешь, — сказала Татьяна.
- То же самое я подумал о тебе, когда увидел, что тебя нет в студии.
Она продолжала сидеть на скамье, напряженно выпрямившись, сжав руки на коленях. Я спрашивал себя, как получается, что я чувствую ее такой далекой, читая каждую складочку ее губ.
- Я пришла, чтобы сказать тебе, что ты сильно заблуждаешься в том, что я соглашусь выйти за тебя замуж вот так – неожиданно. И… Я уеду ночью в Ростов, что бы ты ни сказал мне сейчас.
Я смотрел на нее, как смотрят на быстро уходящий поезд, понимая, что всю ночь перед встречей блуждал в высях собственных фантазий, а теперь реальность со всей своей неумолимостью обрушилась на меня.
- А я-то думал, ты пришла, потому что захотела меня увидеть, — в отчаянии я попытался улыбнуться.
Мое замечание заставило ее покраснеть.
- Я чуть было не пошла в кино. Чтобы только не встречаться с тобой, понимаешь? — сказала она.
- Почему?!
Татьяна молча посмотрела на меня. Потом пожала плечами и посмотрела куда-то вверх, словно пыталась на лету поймать ускользающие слова.
- Потому что боялась: вдруг ты окажешься прав, — наконец произнесла она. – И я уже никуда не поеду…
Я вздохнул. На большой площади перед ДК никого не было, только тишина и ощущение заброшенности, которые всегда объединяют малознакомых людей. Я почувствовал, что способен произнести вслух все, что взбредет в голову, даже зная наперед, что после этого нам не доведется больше разговаривать.
- Пойдем ко мне домой! – выпалил я. – Поговорим там.
Она взглянула на меня с сердитой улыбкой, и ее взгляд стал холодным.
- Зачем? - спросила она.
- Увидишь! – сказал я, лишь бы что-то сказать. – У тебя ведь нет парня? Ну, любимого?
- А вот это не твое дело! - она больше не улыбалась. У нее дрожали губы.
- Я для тебя почти незнакомец, — сказал я. - И мне хотелось бы, чтобы ты поближе узнала меня, а я тебя. Я ведь нравлюсь тебе. Скажи, что я ошибаюсь, и я уйду. Ты кого-то любишь?
- Я же сказала, что это – не твое дело! Даже если и не люблю никого!
- А я думаю, что ты кого-то любишь, но эта любовь безответная. Любишь на самом деле. И что ты не выходишь за меня замуж только для того, чтобы вырваться из дома и уехать подальше от этого города и твоей любви, туда, где она не причинит тебе боль.
В ее глазах заблестели слезы ярости.
- Ты не имеешь права говорить со мной так, Андрей! Ты меня не знаешь.
- Скажи, что я ошибаюсь, и я уйду. Ты его любишь? Скажи, что ты уезжаешь, а не бежишь!
Мы долго смотрели друг на друга, не говоря ни слова.
- Я не знаю, — прошептала она, наконец. — Не знаю.
- Однажды кто-то сказал: в тот момент, когда ты задумываешься о том, любишь ли кого-то, ты уже навсегда перестал его любить.
Татьяна безуспешно пыталась разглядеть иронию на моем лице…
Она сидела на лавке, а я стоял перед нею истуканом. Не знаю, сколько продолжалась эта пытка…
- Афганцы говорят: не иди позади меня – возможно, я не поведу тебя. Не иди впереди меня – возможно, я не последую за тобой. Иди рядом, и мы будем одним целым…
- Это значит, что ты все еще хочешь, чтобы мы пошли к тебе? – спросила она почему-то осипшим голосом.
- Все еще хочу! – ответил я.
- Ну, так подай руку девушке, неотесанный ты служака!
Мы шли под небом, истерзанным воспаленными ссадинами вчерашней грозы. Шли, словно стараясь скорее привыкнуть к шагам друг друга, стараясь не говорить на ту тему, о которой думали, которая нас сейчас сближала. Она избегала моего взгляда и натянуто улыбалась. Я чувствовал, что она почти жалеет о том, что призналась мне в своей тайне около фонтана, и теперь ее собственные слова причиняют ей боль, гложут изнутри.
- Слушай, ты ведь не осуждаешь меня за мое почти признание о той, другой любви? — вдруг попросила она. — Не осуждаешь?
- Конечно, нет. У каждого в жизни бывают ошибки. Но о твоей я не расскажу никому!
Татьяна рассмеялась, но было заметно, как сильно она нервничает.
- Сама не понимаю, что на меня нашло. Не обижайся, но иногда гораздо легче говорить с незнакомцем, чем с кем-то, кто тебя хорошо знает. Интересно, почему?
Я пожал плечами.
- Наверное, потому, что чужие люди нас воспринимают такими, какие мы есть на самом деле, а не такими, как им бы хотелось нас видеть.
- Это тоже сказал кто-то из великих?
- Нет, это я только что придумал, чтобы произвести на тебя впечатление.
- А как ты воспринимаешь меня?
- Как загадку.
- Это самый странный комплимент из всех тех, что мне когда-либо делали.
- Это не комплимент, это, скорее, угроза.
- Объясни!
- Загадки для того и нужны, чтобы их разгадывать, чтобы узнать, что скрывается внутри.
- Возможно, ты разочаруешься, увидев, что внутри.
- Возможно, буду очень удивлен. И ты тоже.
- Я не думала, что ты такой нахал!
- Наверное, потому, что все свое нахальство я приберегал для тебя.
- Почему?
«Потому что я тебя боюсь!» - подумал я, но вслух этого не сказал.
Чтобы оттянуть время, мы зашли в молочное кафе рядом с универмагом. Сели за единственный столик у окна, и я заказал бутерброды с ветчиной и кофе с молоком, чтобы согреться.
- Мне только кофе с молоком, больше ничего не надо, спасибо, — сказала Татьяна.
Я же умирал с голоду и набросился на бутерброд, не думая о приличиях.
Обхватив обеими руками дымящуюся чашку, она, улыбаясь, наблюдала за мной со смесью любопытства и удивления.
- Что же такое ты собирался показать мне сегодня, чего я никогда раньше не видела? – спросила Татьяна.
- Много разного! – поглощая бутерброд, ответил я. - То, что я покажу тебе, имеет отношение к нашей дальнейшей жизни.
Татьяна кивнула, удивленно подняв брови.
- Ну-ну! Ты уже планируешь нашу дальнейшую жизнь?
- Конечно!
- Я недавно познакомилась с одним… персонажем, будто сошедшим со страниц романа, чтобы предложить мне жизнь из того же романа о предательстве и об иллюзии любви, и об утраченной дружбе. Это история о любви, о ненависти и о мечтах, живущих в каждом из нас. Верно?
- Примерно так пишут на обложках дешевых романов, Таня. Но на самом деле эта история так же реальна, как и то, что хлеб, который мне принесли, по меньшей мере, трехдневной давности. И как все правдивые истории, она начинается здесь и сейчас.
Татьяна улыбалась, как ребенок, которому пообещали показать фокус или загадали загадку.
Я допил последний глоток кофе и несколько мгновений молча смотрел на нее, думая, как сильно мне хочется спрятаться в этом прозрачном, ускользающем от меня взгляде. Я думал и об одиночестве, которое настигнет меня сегодня же ночью, когда мы с нею простимся, когда у меня не будет больше ни фокусов, ни историй, чтобы удержать ее рядом. Я думал о том, как мало могу предложить ей и как много мне от нее хотелось бы получить.
- У тебя уже мозги скрипят, Андрей, — рассмеялась она. — Что ты там задумал? Расскажи мне лучше о себе.
Я начал свой рассказ с того далекого рассветного утра, когда, проснувшись, никак не мог вспомнить лица своей матери, которая ушла от отца с его водителем Гришкой, и все говорил и говорил, уже не останавливаясь, до того самого момента, когда очутился в наполненном тенями и мраком автовокзале. Татьяна молча слушала меня, внимательно глядя в глаза, без малейшего намека на осуждение или насмешку. Я рассказал, что так и не смог поцеловать ни одну девушку до призыва в армию, и как у меня дрожали руки, когда губы Татьяны коснулись моей щеки несколько часов назад. Я рассказал, что вся моя предыдущая история - она об одиноких людях, о потерях и о невозвратности былого, и поэтому я неожиданно для себя настолько погрузился в нее, что она переплелась с моей собственной жизнью.
- Так читатель забывает себя на страницах интересного романа, потому что те, кого он жаждет любить, — всего лишь тени, родившиеся в душе чужого ему человека, - закончил я свое повествование.
- Не говори больше ничего, — прошептала Татьяна. — Только отведи меня в то место, где родились твои печали.
На улице похолодало - дул ледяной ветер, пропитанный запахом угля. Мы шли ко мне домой, укрывая лица от порывов ветра. Лицо Татьяны было в нескольких сантиметрах от моего. Она улыбалась. И тогда, сам не понимая, что делаю, я вдруг наклонился и поцеловал ее, едва прикоснувшись губами к ее губам...
Меня вдруг охватила странная, абсурдная уверенность в том, что все возможно, мне казалось, будто даже эти, знакомые с раннего детства улицы, и даже враждебный ледяной ветер излучают надежду. Дойдя до площади у музыкальной школы, я заметил, что огромная стая голубей собралась в самом ее центре. Стая казалась огромным покрывалом из белых крыльев, покачивающимся на ветру. Я уже хотел обойти их, но в тот же момент понял, что голуби уступают нам дорогу. При этом ни один из них не поднялся в воздух. Мы осторожно стали пробираться между ними, а птицы расступались под нашими ногами и снова смыкались за нами. Мы на мгновение остановились, со всех сторон окруженный океаном серебристых птиц, и я вдруг подумал, что сегодня был самый странный и самый чудесный день моей жизни.
Я поднял глаза и встретил ее взгляд. Она вдруг открыла сумочку и протянула мне пачку писем.
- Это письма Игоря Киселева, с которым я встречалась, - сказала Татьяна. – Делай с ними, что хочешь.
Дома я быстро растопил печь, потому что ледяной ветер с улицы выстудил комнаты. Мы сидели у печи, глядя на весело разгорающийся огонь, и я бросал письма в топку. Мы смотрели, как бумага корчится на углях, как листки исчезают один за другим в клубах синего дыма. Татьяна встала на колени рядом со мной, на ее глазах были слезы. Я обнял ее и, почувствовав ее дыхание на своей шее, поднял на руки.
- Не урони меня, Андрей, — прошептала она.
Когда-то один из моих друзей, самый умудренный опытом по части женщин - Федька Синюгин объяснил мне при случае, что нет в жизни ничего даже отдаленно сопоставимого с тем моментом, когда ты впервые в жизни раздеваешь женщину. Он не солгал, но и не сказал всей правды. Он ничего не сказал о дрожи в руках, превращавшей каждую пуговицу, каждую застежку в почти непреодолимое препятствие. О притяжении подрагивающей бледной кожи и первом касании губ. Ничего не рассказал, потому что знал, что чудо случается только однажды, и эта тайна из тех, которые, будучи обнародованными, исчезают навсегда. Тысячу раз потом мне хотелось воссоздать атмосферу того первого вечера, когда шум дождя укрыл нас от всего мира. Тысячу раз хотелось вернуться и затеряться в воспоминаниях, от которых остался лишь образ, украденный у жара пламени: Татьяна, обнаженная и лежащая у огня, - ее влажное тело светится. Тот открытый, беззащитный взгляд врезался мне в память навсегда. Я склонился над ней и провел по коже ее живота кончиками пальцев. Татьяна опустила ресницы и улыбнулась мне, уверенно и смело.
- Я - твоя, — прошептала она.
Мне было двадцать лет, и нам обоим безумно хотелось жить…
Прежде чем я успел сморозить какую-нибудь глупость, Татьяна прижалась губами к моему рту, и я на целый час исчез из этого мира. Она позволяла ласкать себя и наслаждаться собой с бесконечным терпением и глубокой нежностью, отчего я совсем потерял голову. В тот день всего за один час я изучил каждый изгиб ее тела вдоль и поперек, как другие учат молитву или приговор. Позднее, когда я едва переводил дух, она позволила мне склонить голову к ней на грудь и ласково перебирала мои волосы в наступившем молчании, пока я не заснул в сладких объятиях, положив руку меж ее бедер. Мы спали голова к голове и физически были рядом, почти одинаковыми были наши движения, позы, дыхание в одной и той же комнате, на одной подушке, в той же самой темноте, под то же тиканье будильника, при одних и тех же для обоих уличных звуках, при одинаковом расположении звезд; и ночь была одна для двоих, и одно для двоих объятие, но все равно мы видели разные сны и переживали совершенно непохожие вещи: я улыбался, радуясь свежему ветерку, а она в страхе от кого-то убегала; я что-то веселое рассказывал отцу, а она в это время уезжала в город Ростов...
Гл. 14
Выстлан алмазами Млечный путь,
И загадочен глаз Венеры…
Расплескал по небу мою грусть
Космос, не знающий меры.
Там каждая звездочка - дух
Мятежный и своевольный!
Там Марса факел не потух -
Мелькает огнем беспокойным…
Вечером Таня ушла собираться в Ростов, твердо намереваясь сегодня уехать, чего бы ей это не стоило. Ей очень не хотелось огорчать мать.
Я сказал, что приду проводить ее, но вряд ли она уедет и сегодня...
- Это еще почему? - удивилась Татьяна.
- Потому что ночью опять будет гроза, и все рейсы отменят.
Она рассмеялась и от души хлопнула дверью, уходя.
Я вышел около одиннадцати вечера и понял, что мои самые мрачные предсказания сбываются. Улицы были пустынными под серо-ртутной луной, а на небе что-то черное, плотное угрожающее клубилось клочьями, собираясь в тучи, которые медленно ползли к луне, явно намереваясь поглотить ее. Я остановился и, подняв голову, увидел, как призрак бури расправляет черные крылья над городом. Белая молния вдруг вспорола полотнище небосвода, яростно громыхнул гром, и завеса, сотканная из дождевых капель, обрушилась на землю лавиной хрустальных кинжалов, пронзающих на своем пути деревья и кустарники. За миг до того как первая капля дождя коснулась поверхности, время остановилось, и сотни тысяч ярких, словно алмазы, слезинок повисли в воздухе...
Мне пришлось вернуться домой и взять плащ. Но это мало помогло - пока я добежал до автовокзала, моя одежда была полностью промокшей.
Татьяна была уже на автовокзале с матерью - их привез на автомашине сосед.
Мать, нахохлившись, сидела на чемодане, поглядывая на меня с неприязнью, а мы болтали о всякой всячине, узнавая друг о дружке что-то новое.
- Ты любишь читать? - спросила Таня. - Я очень люблю книги.
- О, это моя больная тема! - сказал я. - Мы живем среди шахтеров, и тяжкий каждодневный труд напрочь лишает их даже какого-то намека на романтику. С раннего детства, с того самого момента, как я научился читать, единственными моими друзьями были слова, выведенные пером на бумаге. А печатное слово возбуждало во мне благоговейный трепет... В школе я научился читать и писать намного раньше, чем другие дети нашего квартала. Там, где мои товарищи видели на странице лишенные смысла буквы-закорючки, я видел свет, улицы и людей с их мечтаниями и терзаниями. Слова и тайный их смысл завораживали меня. Книги казались мне волшебным ключом, открывающим двери бескрайнего мира, простиравшегося за пределами моего дома, улицы и томительных дней, когда даже я интуитивно чувствовал, что мне уготована незавидная доля шахтера. Отец никогда ничего не читал, кроме местной газеты, и его раздражали книги в доме. В них содержалось нечто, помимо букв, что было выше его понимания, и это его задевало. Он не уставал повторять, что мне нужно готовиться к труду горняка, что как только я закончу школу, он пристроит меня в институт, который окончил сам, и мне лучше выбросить из головы пустые фантазии, иначе я ни в чем не преуспею. Я прятал книги под матрацем и дожидался момента, когда он уйдет на работу или заснет, чтобы почитать. Однажды он застал меня за чтением - увлеченный книгой, я не услышал, как он пришел домой, и страшно разозлился. Вырвав у меня из рук книгу, он вышвырнул ее в окно.
Татьяна рассмеялась, наверно, представив, какой у меня в тот момент был вид.
- Потом, уже на войне, я понял, что книги — это заслон, который ты выставляешь от внешнего мира, сон, в который погружаешься, как в дурман, или мостик, который перебрасываешь к внешнему миру, занимающему тебя настолько, что ты хотел бы расширить его размеры, читая новые и новые книги.
Татьяна молча слушала, перебирая пальцами кружевной платочек.
- А на войне страшно? - неожиданно спросила она. До этого Татьяна не задала мне ни одного вопроса по поводу моей службы...
- Как тебе сказать? - я почему-то замялся. - Перед боем, да, страшно. Но в бою об этом уже некогда думать - надо воевать. Иначе, погибнешь. Но однажды мне было очень страшно... До ужаса, до коликов в животе....
- Расскажи! - попросила она.
- Мы пришли в кишлак, уже не помню названия. По информации «хадовцев» - это такое КГБ афганское, кишлак был заброшен, но там был оборудован большой тайник с оружием и боеприпасами. Мы пришли к кишлаку и обнаружили высокий глинобитный забор по всему периметру кишлака. Меня подсадили, и я, ухватившись за край забора, спрыгнул на другую сторону. И вот тут-то меня и ожидал сюрприз. Мой автомат был заброшен за спину, а передо мной... Черная тень с глазами, поблескивавшими, как жемчуг под толщей воды, лениво скользнула ко мне. Это была большая черная собака. Пастушья порода, которая в степи рвет волка. Зверь остановился в трех метрах от моих ног, и только тогда я заметил, что пес не один. Еще два зверя молча наблюдали за мной из-за низкого дувала. Одна из собак стала подкрадываться ко мне, прячась в тени, падавшей от дувала справа от меня. Другой пес, самый крупный из трех, вскочил на полуразрушенную стену и следил за мной с близкого расстояния. Сквозь оскаленные клыки струился пар его дыхания. Я медленно отступил, глядя животному прямо в глаза и не смея повернуться спиной. Шаг за шагом я отступил к забору, прижавшись к нему спиной. На стену запрыгнула вторая собака, и теперь они обе настороженно пожирали меня лютыми взглядами. Я нашарил рукой рукоять автомата, прекрасно понимая, что я не успею привести его в боевое положение - собаки опередят меня. И вот тогда липкий страх горячим потом потек у меня между лопатками. Я знал, что, стоит мне отвести глаза и обратиться в бегство, животные мгновенно остановят меня. Не успею я пробежать и десятка метров, как они собьют меня с ног и растерзают. Третий пес, тот самый, которого я заметил первым, выступавший, похоже, вожаком, припал телом к земле и стал медленно приближаться ко мне. «Ну, вот и все!» - подумал я.
В этот миг за спиной у меня вспыхнул свет, и занявшееся сияние осветило оскаленные морды трех псов. Собаки остановились как вкопанные. Я оглянулся через плечо и увидел лейтенанта Круглова. Он сидел верхом на заборе, свесив ноги, и, осветив собак фонарем, держал их на прицеле... Вожак стаи глухо заурчал, и вдруг бросился вглубь кишлака. Спустя мгновение две другие собаки убежали следом.
- Что, Андрюха, трухануло малость?! - засмеялся Круглов.
- Да уж! Думал - все, конец!
- Я бы на твоем месте в штаны наложил, - Круглов спрыгнул с забора. -
Уходить-то тебе некуда было!
- А я бы умерла на месте от страха! - сказала Татьяна. - Я как-то видела волкодавов в передаче «В мире животных». Это действительно монстры! Расскажи еще что-нибудь.
- Страшное - страшное? - улыбнулся я.
- Не обязательно. Ну, что-то такое, характерное для тебя.
- Я не люблю рассказывать о войне. Это не прибавляет бодрости, знаешь...
- Почему же ты хочешь стать офицером?
Я надолго ушел в себя...
- Однажды, после принятия присяги на верность Родине, ты впервые берешь в руки боевое оружие. Это знаменательный день, праздник для молодых солдат. В Афгане я держал в руках свое оружие почти каждый день. И даже когда я спал или думал, будто сплю, и смотрел на АКМС так, словно он содержал ответы на все вопросы, по крайней мере, на самые важные. Так вот, когда ты впервые берешь в руки боевое оружие, чувствуешь в руках его приятную тяжесть, в твою жизнь исподволь входят честь и верность. Навсегда. Даже если ты вдруг попытаешься забыть об этом. Со мной произошло именно так. Я думаю, что это моя жизнь, мой долг. И я не хочу ничего менять.
- Даже если я попрошу тебя об этом? - хитро прищурившись, спросила Татьяна.
- Даже если ты попросишь об этом. Это - святое для меня, и это не обсуждается.
Тем временем, гроза ушла, и автобус на Ростов подали по расписанию.
Я стоически терпел два дня, а потом поехал в Ростов и забрал ее прямо из общежития, благо она еще не успела подать документы в приемную комиссию. Чемодан она выбросила в окно, а потом спустилась сама...
А еще через два дня, за сутки до окончания моего отпуска, мы расписались. Отец каким-то образом сумел договориться об этом в ЗАГСе...
Гл. 15
Не зови меня, отец, не зови…
Не зови меня, родной, не трогай!
Слепая ярость, вера без любви –
Мы идём нехоженой дорогой!
Мы летим в пожарах и крови:
Здесь мира нет уж много лет, нет Бога…
Не зови меня, отец, не зови!
Оглянешься со смертного порога -
Лишь зло здесь прорастает на крови…
Остались только годы и дорога…
А пока, проводив Татьяну, я медленно иду по улице. И вспоминаю. То, что хотел бы забыть навсегда… И, конечно, никогда и никому я не расскажу о том, что произошло со мной тогда, жарким июльским днем.
Мы воевали в горах Панджшера. В горах не развернуть дивизию, не ударить по противнику с ходу. Поэтому открытых боестолкновений, таких, как положено по уставу, здесь нет. Есть редкие схватки в каком-то одном месте, и тогда в этом месте льётся много крови. Штабисты после этих стычек собирают её по каплям, соскребая мёртвое желе с гор, чтобы потом превратить эту кровь в победные реляции для больших командиров ограниченного контингента Советских войск в Афганистане. Да, в горах человек чувствует себя животным, - зрение, обоняние, слух и нюх обостряются до предела, иначе, шансов выжить у тебя нет! И ты душой принимаешь совсем другое значение слова «война». Здесь – в горах этим словом ничего не скажешь…
Днём селения, разбросанные тут и там в горах, выглядят мирно: женщины, дети, запах кукурузных лепешек. Смотрят не зло: если не добродушно, то безразлично. Мы же злые и уставшие. Многие из нас готовы перестрелять пол селения, дайте только повод. Но… ни слова, ни движения в нашу сторону. Обстановка, в конце концов, расслабляет. Вздутые красные глаза ничего не видят. Не хотят видеть.
В заскорузлых берцах гниющие от пота вместе с носками и стельками ноги. Пропотевшие майки, стиснутые «лифчиками» разгрузочных жилетов, противно липнут к спинам. К вечеру становится прохладнее. Кто-то успевает немного поспать. У нас новый командир, и он надеется, что всё будет спокойно. Любой, кто попытается выйти из селения, будет расстрелян на месте – бодро предупреждает он жителей. Боже, как же хочется положить спину на твёрдое, вытянуть блаженно ноги, пошевелить сопревшими пальцами, почувствовать, как они дышат. Но к вечеру мы начинаем понимать – что-то не так. Лицо проковылявшего мимо нашего БТРа старика сосредоточено. Взгляд цепкий и тяжёлый. Но отдыхать надо, иногда это просто необходимо. Люди должны спать! Охранять наш сон выставлены самые надёжные солдаты.
Им - врагам повезло, потому что мы были измотаны до предела. Часовых они сняли быстро и бесшумно. Когда это началось, воинами в селении стали все, независимо от возраста и пола. Они стреляли из чёрт знает где отрытых автоматов, забрасывали нас гранатами. Они ненавидели нас…
Когда я бежал, случайно наступил на командира, и только так заметил его. Спастись самому было почти невозможно, а с ним и подавно. Но что-то заставило меня вернуться, взвалить его на плечо, и нести, пока хватило сил. Я не удержал его, и мы упали вместе. И дальше уже ползли.
Очнулся я белым днём.
Командир сидел, прислонившись спиной к дереву, и стонал, баюкая в руках простреленную ногу. У него много мелких рассечений на лице и на груди.
- Ничего не стоило им подойти тихо, без пальбы и вспороть нам животы! – говорит он, заметив мой взгляд. – Интересно, кто-нибудь ещё смог вырваться?
Я бинтую его перебитую ногу, приматывая к ней жердь вместо шины, и думаю, что с того времени, как мы принимали пищу, прошло трое суток. И замечаю троих подростков, медленно идущих на нас. Расстояние заметно уменьшается…
- Крикни им что-нибудь! – стонет командир, заметно нервничая. – Крикни! Пусть убираются! Выследили всё-таки!
- Стоять! – крикнул я, не сводя глаз со свёртка в руках одного из них.
- Стреляй по ногам, что медлишь?! – сипел командир. – Стреляй, это приказ! Всю ответственность я беру на себя!
Я стреляю…
Пацан со свёртком падает, а остальные останавливаются и замирают, а потом вдруг срываются с места и бегут прямо на меня.
Как так получилось, что они побежали вперёд, а не назад? Почему?! У меня тогда не было времени думать. Я дал очередь, не целясь, просто вдавив палец в спусковой крючок. Один упал мягко, и голова его легла на вытянутые вперёд руки. Второй умер на бегу, и его руки раскинулись крыльями за спиной. Но всё это я замечаю краем глаза, потому что вижу там, за пацанами черноту… Страшную и неумолимую…
По дороге идёт женщина, одетая во всё чёрное, и её рот распят в крике…
- Алла-а! Алла-аа! – кричит она и падает около детей. Она поднимает их, роняет, падает сама… Она кричит и воет, воет… Она делает несколько шагов ко мне и оседает на дорогу, на фоне кучки своих мёртвых детей. В её глазах такая тоска, такая глубина горя, отчаяния, законченности и неисправимости… В этих глазах столько жгучей ненависти и животного осуждения…
Я не выдерживаю. И стреляю.
- Этого можно было и не делать! – в звенящей после выстрелов тишине голос командира звучит набатом.
А горы давят. Они всегда давят…
Я положил автомат на дорогу и встал на него ногами. Я ждал. Ждал, что вот-вот из-за поворота выйдут о н и… Они выйдут и будут стрелять, не меняя выражения своих сухих лиц, будут рвать до дыр мою плоть. Я уже знал, что пулю почувствую раньше, чем она войдёт в меня. Я ещё не умер, но вся моя жизнь, маленькая, как ладошка ребенка, пролетела перед глазами. И я видел её, как пальцы на той ладошке: знакомые лица, подъезды и машины, мой кот Антрацит… Дорога над ущельем и люди… Они не стоят, а летят вниз, и тела их с противным хрустом бьются и нанизываются на камни…
Ветер, смешивая тепло с прохладой, осушил моё лицо.
Командир каким-то образом дохромал до меня и теперь тряс мои плечи.
- Давай валить отсюда! - сипит он, сухими, белыми от боли губами. – Нас найдут, вот увидишь!
Я толкнул его, и он не устоял, завалился на раненую ногу.
Наверно, было что-то в моих глазах такое, что его рука потянулась к кобуре. К новенькой, свежеоцарапанной кобуре. С размаху я ударил ногой по его руке. А потом бил и бил: в живот, в спину…
Кто-то из нас ломался в этой войне и отправлялся на «гражданку», пополняя ряды алкоголиков и психбольных. Кто-то становился каменным… А может быть, они рождались каменными, и жестокость и бессердечие просто вылезли наружу и оскалились. У каменных, пришедших с войны, как правило, была тоже незавидная судьба – те же «психушки», а вероятнее, тюрьмы. Намного больше рядом было простых солдат, которые тихо приходили и тихо погибали. И только смерть уравнивала всех. Здесь я понял, что одинаковое положение люди занимают только в гробу.
Штык-нож плохое приспособление, чтобы вырыть яму в тяжёлом, каменистом грунте. Штык и руки – вот всё, что у меня было. Я копал и копал, словно заведённый. Потом я носил и складывал в яму трупы детей и женщины. В эти минуты я был близок к помешательству.
Закончив, я осмотрелся. Дорога, ведущая неизвестно куда… Горы – там, здесь, кругом… Тишина…
- Ты жив?! – спросил я командира.
Он пришёл в себя и пытался уползти от меня. Он полз, отчаянно и безрезультатно выгребая из-под себя землю здоровой ногой. Но прополз всего лишь метров двадцать. Я подошёл к нему и вынул из кобуры его пистолет.
- Как ты сказал? - спросил я. – Всю ответственность беру на себя?
Он не сказал ни слова. И я позавидовал тому хладнокровию, с которым он принял смерть.
То, что случилось тогда… Тяжко… И больно… И об этом не знает никто… Я теперь нормальный человек, могу от души повеселиться в хорошей компании, могу выпить, иногда не в меру. Могу подраться. В моей жизни было мало событий, да я и не ждал их. Одно плохо… Часто на меня находят приступы бессонницы, и она изводит меня…
Да, а вот теперь влюбился без памяти. Как-то оно все сложится?..
Предыдущая часть:
Продолжение: