Гл. 5
На зыбкой грани сна и яви
Явился ангел мне с небес...
Взмахнув ресницами, мне звезды просияли,
И солнца луч над соснами воскрес.
Свечой пасхальною возжег зарю,
Прогнал туч серых завесь прочь.
За все, что было, я тебя благодарю!
Уходит ночь, уходит ночь...
Когда она впервые попала к нему домой, в его холостяцкую «однушку» хрущевских времен, она удивилась тому аскетизму, с которым он вполне мирно уживался. В комнате была какая-то кровать, типа походной, телевизор на тумбочке и глубокое продавленное кресло. На стене, отделанной багетом под огромную картину, было развешено множество сабель, кинжалов, пистолетов, из тех, что она видела в фильмах о старинных баталиях. И книжный шкаф у другой стены, битком забитый книгами.
Зато на полу была раскинута огромная медвежья шкура с головой и лапами, занимавшая все свободное пространство комнаты. И она поразилась огромным когтям зверя…
Они сидели на шкуре, пили вино «Киндзмараули», которое Андрей купил по дороге в «Гастрономе», и болтали ни о чем. Она не могла сосредоточиться на разговоре, и что-то ляпала невпопад, ибо все ее мысли были о том, что сейчас должно произойти. О том, что это произойдет, она знала точно, потому что сама сказала Андрею, что отпросилась у мамы на всю ночь. Андрей в ответ на ее слова только улыбнулся и нежно поцеловал ее в припухшие от ожидания губы.
До этого у нее уже был секс, вернее, попытка секса, которая ничего хорошего в ее душе не оставила. Это было на дне рождения одноклассника, ей было семнадцать лет, и она впервые в жизни попробовала вино. Вино было сладкое, терпкое, приятное на вкус, и девчонки пили его с удовольствием, наравне с мальчишками. Но когда ей захотелось в туалет, вдруг оказалось, что она не может встать. Ей стало смешно, и она расхохоталась.
Потом все стали пытаться подняться со стульев, и началось веселье. Кто-то из девочек упал, повалив соседа, и в эту «кучу-малу» стали, уже нарочно, валиться все остальные. Под визг и хохот как-то неожиданно разобрались по парам, и каждая пара стала искать уединенное место, разбредаясь по комнатам, благо у родителей виновника торжества был большой дом. Вино вскружило голову, и ей самой захотелось попробовать, что же такое – этот секс.
Такие они были – семнадцатилетние юнцы и девчонки из выпускного класса, – выпив вина и желая выдать себя за людей искушенных, они сразу же, даже для приличия не поговорив, отдались во власть секса. И она отдалась Вадику – хорошему, приятному мальчику. Но то, что произошло потом, только больно ранило ее. Вадик все сделал быстро, как-то скомкано, и, кроме боли, она ничего не почувствовала.
Она мылась в ванной, смывая кровь с ног, и плакала, сразу протрезвев. И долго испытывала гадливость, уходя от любых разговоров о сексе, которые становились в классе все популярнее. Но как только кто-то из подружек заводил разговор на эту тему, она старалась поскорей уйти, или увести разговор в другое русло…
С Андреем все произошло по-другому… К утру она обнаружила, что не знала о сексе ничего. Что за нелепыми комплексами, порожденными близостью с Вадиком, самобичеванием и самоограничениями, она не познала целую, пусть и небольшую, вселенную, которая, оказывается, была так близко. И воздвигла барьеры изо льда вокруг своей чувственности, отгородилась заборами от собственной страсти так, что непостижимым казалось – как за одну короткую ночь Андрею удалось сотворить с нею такое…
Они лежали на шкуре, едва прикрытой скомканными простынями, и она никак не могла понять, что сделал с нею Андрей; как, каким образом он смог пробиться к ней, достучаться в запертую, казалось навсегда, дверь, проникнуть внутрь, разбудить в ней женщину и погрузить в этот мир настолько, что она сама себе казалась тающим в густой сладкой жидкости розовым леденцом, вся поверхность которого стонала и плавилась от нежности и счастья?!
В ту ночь она впервые познала себя… Андрей разбудил в ней вулкан безумной страсти, вызвал непреодолимое желание любви, он довёл ее до эмоционального оргазма еще до того, как вошел в нее. Только теперь она поняла, что имели в виду подруги, говоря о том, что порой им трудно себя сдерживать, так сильно они хотят кого-то из мальчишек. Но она… Она никогда не хотела секса по-настоящему! До этого момента…
Той ночью, отдавшись в полную власть Андрея, она успела побывать и королевой и рабыней, - он возводил ее на трон и низвергал в пропасть, сводил с ума непередаваемой нежностью… В ту ночь она мечтала принадлежать ему вся, без остатка. Ей хотелось, чтобы он покорял ее и обладал ею, делал с ее телом все, что ему угодно, насиловал и обожествлял ее, безжалостно срывая последние покровы приличия, доводил до безумства, до грани, до последней черты, за которой уже нет ничего, только жар, пот, страсть и напор, и запах его крепкого тела.
Именно в ту ночь, а не ранее, она лишилась девственности по-настоящему. И, наверное, так это и должно было случиться с нею. Андрей за одну ночь разбудил ее тело, научил говорить с ним на одном языке и получать от него наслаждение… Что ж, наверное, ей повезло. Или наоборот… Но, Господи, какое же это счастье – прильнуть устами к его устам, замереть в его объятиях и видеть его потом, когда ты вся, изнемогшая, вся отдавшаяся ему целиком, покоишься на его широкой груди, а глаза, его и твои, затуманенные упоением страсти, тонут друг в друге.
Она любила вспоминать ту ночь с Андреем. Любила вновь и вновь пропускать через себя всю эту дрожь, эту негу от его прикосновений, ощущение слабости, любила свою любовь к нему. Она не страдала за ним, нет, она любила. Любила осень, хоть и клялась ему, что ненавидит. Любила дождь и дорогу, хотя всегда высказывала, что их длительные поездки ее утомляют. Любила все, что напоминало о нем. Она тысячу раз пыталась убежать от этих воспоминаний. Иногда у нее получалось...
Что уж тут скрывать, а главное, от кого, - ее любовь к Андрею стала первым событием в жизни, указавшим на собственную слабость. Со школьных беззаботных лет она всегда считала себя сильной, способной выходить из тяжелых ситуаций, понимать объективную реальность и думать рационально. Так вот, расставание превратило ее в плачущую, ноющую и занудную истеричку, которая поначалу не видела смысла жить без любимого, ибо только в разлуке люди узнают, сколько любви таило их сердце, и слова любви дрожат у них на устах, а глаза наливаются слезами.
Иногда она искренне увлекалась другими, даже позволяла себе строить планы на них. Ее обманывало собственное тщеславие. Женщины ведь всегда придают слишком большое значение даже одному единственному восхищенному взгляду. А мужчины стараются их в этом заблуждении поддержать. Так она и жила, горя желанием любить кого-то, любить так же сильно, как любила Андрея. Она охотно предавалась самому рискованному флирту на всех пирушках и застольях, куда ее приглашали подруги и друзья, но никогда не преступала ту зыбкую грань, за которой возможно было падение.
В компании подруг она презрительно высмеивала мужской пол; часто была расточительна, ибо страстно любила танцы, сильные впечатления, острые зрелища, посещала кафешки с сомнительной репутацией. Отправляясь в такие заведения, она обнажалась гораздо больше пределов, дозволяемых приличием и модой, но никогда не позволяла мужчинам тронуть себя руками.
Так бы все, наверно, и продолжалось, если бы… Однажды, одиннадцать лет назад, в порыве отчаяния она совершила поступок, который стал роковым для нее… После очередного отъезда Андрея на очередную войну, она была настолько зла и обижена, что решилась на совершенно безумный шаг.
Она думала не долго, просто взяла телефон и набрала номер Валентина. О, это чертово изобретение человечества – телефон! Телефон... Какой странный механизм: издавая обыкновенный звонок, он может смешать все чувства человека! Через него проходит столько страстей, любовных признаний, ненависти, — неужели он нисколько не чувствует человеческой боли? Или эти телефонные звонки и есть сама боль, конвульсивная и невыносимая?..
Валентин ответил сразу, как будто держал телефон в руке и ждал именно ее звонка. Вечером они отправились в ресторан, а оттуда – домой к Валентину. И уже лежа в чужой постели, она поняла, какую совершает глупость. Но, закусив до боли губу, решила идти до конца и сжечь раз и навсегда все мосты, которые связывали ее с Андреем.
Вскоре она забеременела, и сияющий от счастья Валентин повел ее в ЗАГС…
Они прожили пять лет, и все эти годы она изо всех сил старалась сберечь дом и семью.
Но стоило Андрею позвонить, как она, забыв обо всем, мчалась к нему, нарушая правила движения, создавая на дороге аварийные ситуации.
Валентин знал всё… Он мучился, страдал, пытался говорить с нею. Она каялась, проливала горькие слезы. Но Андрей приезжал, и она снова ехала к нему.
Пять лет Валентин стоически терпел это немыслимое положение. Пять лет… А потом ушел, оставив ей с дочерью квартиру.
Это было счастливое время. Так уж сложилось, что в стране и вокруг нее на какое-то время воцарился мир, и Андрею не нужно было воевать. Он ходил на службу, проводил какие-то занятия, гулял со «своими девушками» по городу, летом возил их на море. У него везде были друзья – сослуживцы, и у них не было проблем с отдыхом. Их везде встречали с радостью. Ее дочь Дашка называла Андрея «папой», до обидного быстро позабыв Валентина – своего родного отца. А тот, зная бешеный нрав бывшей супруги, не стремился увидеться с девочкой.
Но всему приходит конец. Она поняла, что ей предстоит разлука летом девяносто девятого, как только услышала в новостях, что в Дагестане идут бои с сепаратистами, вторгшимися в горы из соседней Чечни. Андрей несколько дней не приходил домой, - у них в отряде объявили казарменное положение.
Его привез дежурный УАЗ. Собравшись буквально за десять минут, Андрей уехал, не сказав ей ни слова, только чмокнув рассеянно в щеку. Он в мыслях был уже там, в горах…
Она писала ему письма, но не знала адреса, куда бы их можно было отправить. И складывала их в ящик стола…
«Я думаю о тебе все время, родной мой Андрюша! – писала она. - Думаю о тебе утром, идя по холодку в университет. Нарочно шагаю помедленнее, чтобы думать о тебе подольше. Думаю о тебе вечером, когда мне одиноко без тебя на вечеринках, где я напиваюсь, чтобы думать о чем-нибудь другом, но добиваюсь обратного эффекта.
Я думаю о тебе, когда тебя вижу, и когда не вижу, думаю тоже. Мне так хотелось бы найти другое занятие, но я не могу. Если ты знаешь, как можно исхитриться тебя забыть, научи меня. Я провела без тебя худшие месяцы в моей жизни. Никогда и ни по кому я так не скучала. Мой родной, без тебя моя жизнь — зал ожидания. Что может быть хуже, чем зал ожидания, с неоновым освещением и холодным мрамором на полу?
Человечно ли с твоей стороны подвергать меня этому? Вдобавок, я в моем зале ожидания одна, - здесь нет других страждущих, чьи кровоточащие раны успокоили бы меня; нет иллюстрированных журналов на низком столике, которые бы меня отвлекли; нет никакого автомата, выплевывающего талончики с номерами, которые дали бы мне надежду, что ожиданию придет конец. Ужасно болит живот, и некому меня полечить. Ты бы смог это сделать, просто положив ладонь на него. Это и есть состояние горечи от нашей разлуки: боль в животе, единственное лекарство от которой — ты».
Три месяца от него не было ни слова, ни весточки. А потом по «ящику» дикторша бесцветным голосом сообщила, что российские войска вошли в Чечню, и готовятся к штурму Грозного.
Она рыдала всю ночь, а утром позвонила Валентину…
Андрея не было долгих три года. Она ничего не знала о нем, и это терзало ее душу. Трижды она ездила в отряд, но эта чертова секретность… Ей никто ничего не мог сказать об Андрее.
Он позвонил из Ростова, из окружного госпиталя, когда она уже стала привыкать к тому, что больше никогда его не увидит. И тогда она сквозь душившие ее рыдания сказала, что снова сошлась с Валентином, и попросила больше не тревожить ее звонками. Она даже не спросила, что с ним, почему он в госпитале.
Она всегда оставалась сама собой. Она позволяла себе все, чего действительно хотела, но вот только разрешить себе вернуть его она так и не решилась. Возможно, она была права: они оба изменились, они уже давно не те влюбленные из далекого прошлого, которые любили друг друга, они – чужие. Но так уж устроена жизнь: живешь, привязываясь невидимыми нитями к человеку, которого любишь больше жизни. Приходит разлука, и нити натягиваются и рвутся, как струны скрипки, издавая унылые, печальные звуки. И когда эти нити обрываются у твоего сердца, ты испытываешь самую острую боль.
Это была ее трагедия, и она не могла не понимать этого. Трагедия ее сердца, втесненная в небывалые грани психического единства вне места и вне времени - в одну душу с Андреем. Андрей… На этот раз она действительно хотела все закончить, разорвать, забыть. Но душа женщины, сломленной непомерной тяжестью пережитого, утончившейся до всепроницаемости, распахнувшейся всем терзаниям и мукам - и не только любовным, рвалась к нему, ломая все барьеры, которые она пыталась воздвигнуть между собой и Андреем.
- О, Господи, в чем я стараюсь себя убедить?! – вдруг воскликнула она, с тоскою взглянув на замолчавший телефон, и две слезинки медленно выкатились из уголков ее глаз.
Гл. 6
Благодарю я тех, избавивших от грёз,
кто меня научил, стиснув зубы, страдать
и без слез боль терпеть, и смеяться от слез,
а упав, в кровь разбившись, вставать!
И от горя - запеть - это, мол, не всерьез,
и крылья расправив - взлетать!
Спасибо тем, кто научил прощать,
и, все преодолев, любить и жить!
Кто преподал, как в жизни побеждать.
К тому, кто слаб, на помощь поспешить...
Урок, преподанный мне шахтером-любовником, не прошел даром: я понял, что мужчина должен уметь постоять за себя. И я отправился в секцию бокса. Мир спорта, физических нагрузок и постоянного мужского соперничества поглотил меня целиком, как-то сразу затмив уплывающий в мареве степных далей образ моей возлюбленной Ираиды. Помимо бокса я увлекся тяжелой атлетикой, хотя тренер по боксу гонял меня из зала со штангами и гирями скакалкой, утверждая, что поднятие тяжестей закрепостит мои мышцы. Но я все равно, тайком от него, бегал в зал штанги.
Я встречался с девушками-ровесницами, хотя ни одна из них не тронула мое сердце. Кроме одной, но об этом позже.
Окончание школы было первым в моей жизни значимым праздником. Да и день тогда выдался чудесный: ясное лазурное небо, свежий прохладный ветерок, пахнувший весной и цветами акации, зарослями которой была окружена территория школы. И сейчас, окончив школу, я любил ее гулкие коридоры, любил парк, начинавшийся сразу же за школьной оградой, любил струи воды из фонтана с ангелами, которые в этот чудесный день не пахли хлоркой.
Я шел легким шагом по спортплощадке, снисходительно поглядывая на школьников, спешивших после торжественной линейки домой, – им еще долго предстоит сидеть за партами; на учителей, собравшихся группой у входа в парк, – они тоже праздновали мой праздник, собираясь в парковую кафешку; на танец дворников, неторопливо и с таким тщанием орудовавших метлами, словно они взялись вымести из школьного двора все до последней пылинки, оставленной там четырьмя выпускными классами.
К этому времени в городе стали появляться новые автомобили «Жигули», и у светофора на улице Кирова я увидел каких-то конторских, голодными глазами пожиравших новенький «жигуленок». В витрине универмага красовался плакат, возвещавший получение новых цветных телевизоров «Электрон», который, как утверждалось, в корне изменит нашу жизнь, и превратит нас в людей будущего…
— Телевидение, молодой человек, - сказал вдруг седой дедок с двумя рядами орденских планок на пиджаке, встав рядом со мной, - это Антихрист, и, поверьте, через три-четыре поколения люди уже и пукнуть не смогут самостоятельно! Человек вернется в пещеру, к средневековому варварству и примитивным государствам, а по интеллекту ему далеко будет до селедки из Сельпо.
Этот мир сгинет не от атомной бомбы, как пишут в газетах, он умрет от хохота, банальных шуток Штепселя и Тарапуньки и привычки превращать все в анекдот, причем пошлый. Ибо телевидение, юноша, — это такая развлекательная штука, которая позволяет миллионам людей слышать одну и ту же шутку в один и тот же миг и все же оставаться в одиночестве.
Я лишь рассмеялся в ответ и пошел своей дорогой, не зная, насколько прав со временем окажется дедок…
После школы я поступил в политехнический институт на специальность «строительство подземных сооружений и шахт». Надо же было такому случиться, что уже в первом семестре я подрался с двумя «братьями» из Республики Конго, и меня, чтобы не выгонять из института (уж больно отец просил о снисхождении!), перевели на заочное отделение.
Отец тут же определил меня в шахту, и это было справедливо. Так я узнал, что такое подземный труд. И труд вообще…
Словами это описать невозможно. Просто нет таких слов. Но в моей памяти сохранилось черное пространство, ограниченное ребрами шахтной крепи, и в нем - мучительно-спутанный клубок людских отношений. Два встречных потока - кичливых басов с одной стороны – эти только спустились под землю и идут в лаву зарабатывать свой тяжкий хлеб, и басов натруженных, устало-подавленных, - эти уже отработали свою смену и стремятся побыстрей сесть в клеть и подняться «на гора». Они перекрикиваются, иногда шутливо бранятся между собой. Это – шахтеры.
Головокружительное верчение, мелькание ножей-захватов, грохот цепей и гусениц узко-захватного комбайна «Донбасс-1М», стон деревянной крепи под страшной тяжестью тысяч и тысяч тонн угля и пустых пород, гул десятка буров, бьющихся в руках горняков, которые стараются поглубже вогнать их в угольный пласт, визг транспортерной ленты, на которую наваливают лопатами жирно поблескивающий в свете ламп-коногонок антрацит, и угольная пыль, от которой нет спасения. Она проникает во все поры тела, оставляя вокруг глаз несмываемый траурный ободок. И черные лица, на которых глаза, как бойницы крепостей... Это – шахтерский труд.
Там, в шахте, среди черных обнаженных торсов горняков происходит растворение человеческого «Я». Среди матов в два-три этажа, громыхающих по рельсам вагонеток с углем, среди голых, как и тела лиц, на которых все черты стерты, спрятаны под слоем угольной пыли, перед взором предстает один сочный рот, белозубо распятый криком «давай!», широкий, как ступилище в пещеру, и мутно-беловатые глаза...
И все это вместе превращается в плотные, странные человеческие ряды, сгрудившиеся у угольного пласта и слившиеся в один верещащий вопль всплесками необъяснимых и злых звуков большого, нечеловеческого труда, где каждое пробегающее мгновение задавливает затерянную в миллионах жизней жизнь.
Гл. 7
Я не плачу, родной мой, не плачу!
Это дождь обнимает меня, -
нагулялся бедняга по крышам,
ищет пристани так же, как я.
Одинокий, покинул он тучку,
нет любви у него, нет тепла.
Он продрог и он очень измучен…
Знать, его лишь одна я ждала!
Гладит нежно он волосы, руки,
по щекам ручейками течет…
Я не плачу, родной! То, разлуки
омывают дождем горизонт…
Однажды, еще до того рокового дня, когда она позвонила Андрею и сказала те слова, после которых у нее уже не было пути назад, они сидели в кафе с давней подругой Галиной, которая была старше нее на четыре года. Погода была мерзкая – с утра шел, не переставая мелкий, как водяная пыль, дождик; со стороны предгорий задувал плотный тягучий ветер, раскачивая верхушки деревьев; где-то неподалеку гремел оторванный с крыши лист жести.
Чтобы укрыться от непогоды, они забежали в первое, попавшееся на пути кафе, и буквально упали на низкий диван перед широким столом.
- Послушай, подруга! – говорила Галка, продолжая начатый еще в маршрутке разговор. - Но если он любит тебя сейчас, что ещё не так?! Андрей не идеален, но ведь и ты тоже не идеальна! И вы оба никогда не будете идеальными вместе.
Но если он заставляет тебя смеяться, радоваться в те моменты, когда вы рядом, тем более подумай дважды, прежде чем совершать глупости. Если он даёт тебе возможность быть человеком, делать ошибки, держаться за него и давать тебе всё, что ты хочешь, чего еще тебе ожидать?!
Да, милая, он может думать о тебе не каждую секунду в день, но он может отдать тебе часть себя, потому что знает — ты можешь разбить его сердце. Так не рань его, не меняй его, не анализируй и не ожидай от него того, что выше его возможностей. Улыбайся, когда он делает тебя счастливой, говори ему, когда он тебя злит, и скучай, когда его нет рядом.
- Без любви жить легче! – вдруг выпалила Наталья, всхлипнув.
- Да что ты?! – всплеснула руками Галка. - Надо же – какое открытие! Жить без любви, моя дорогая, может быть и легче, но какой смысл тогда жить вообще? Нет смысла, понимаешь?
- Я не могу так – жить в постоянном ожидании встречи. Да еще и думать – не ранен ли он, не убит… Я не нахожу себе места. Слишком поверила, что оно есть, и вот теперь, когда этого места не стало, ни одно другое мне не подходит. В кольце его рук, рядом с ним, в его сердце, в его жизни… Очевидный выход – искать себе место не в чужой, а в своей собственной жизни. Но ее пока не существует – без него.
- А как ты хотела?! – воскликнула Галина. – Ты пойми, подруга - каждая женщина способна в любви на самый высокий героизм. Пойми, она целует, обнимает, отдается – и вот она уже мать. Для нее, если она любит, любовь заключает весь смысл жизни – всю вселенную! А что ты видишь вокруг?!
Мужчин, в двадцать лет пресыщенных, с телами цыпленка-бройлера и заячьими душами, неспособных к сильным желаниям, к героическим поступкам, к нежности и обожанию! Разве твой Андрей такой?! Ну, скажи же, милая, по совести, разве каждая женщина в глубине своего сердца не мечтает о такой любви, как у вас с Андреем – единой, всепрощающей, на все готовой, скромной и самоотверженной?
– Наверно, мечтает… Но я…
– А вот, когда ее нет, такой любви, - женщины мстят! – перебила ее Галина. - И мстят безжалостно и всему миру. Ты этого хочешь - попирать мужчин, как презренных, низкопоклонных рабов? Хочешь превращать свои сумасбродные прихоти и капризы в мучительные законы для мужиков? И все оттого, что ты, лично ты не умеешь преклоняться и благоговеть перед любовью, которую дал тебе Господь. Очень больно сомневаться в искренности тех, кого мы любим. Так не делай же так, чтобы Андрей стал сомневаться в твоей искренности. Это мой тебе совет.
В этот момент официант принес кофе и ликер, и подруги замолчали, потягивая терпкий, ароматный напиток.
- Вот так и живем, милая! – Галина плеснула в бокалы ликер. – Так и живем… Как говорится, что имеем, не храним, а потерявши – плачем! А потом, спустя совсем короткий промежуток времени, вдруг понимаем, что это и было то самое важное, ради чего стоит жить. В этой бесконечной суете, работе, мыслях о заработке и выживании, кажется, современный человек стал забывать об истинных ценностях.
О людях, которые его любят и ждут… Ни вещи, ни развлечения, ни успешная работа не принесут тебе чашку чая, когда ты заболеешь. Только человек. Но кажется, сейчас он почему-то перешел на последнее место в пирамиде ценностей… Почему, чтобы осознать ценность человека, нам нужно его потерять? Ты не задумывалась?
- Знаешь, Галка, ты конечно все правильно говоришь… Но вот такая я! Меня не надо любить потом… Когда-то, в будущем… Меня надо любить сейчас! И я хочу любить сейчас. Вот сейчас, сию секунду! А бесконечно ждать… Я не могу! Не могу ломиться в запертую дверь, даже зная, что иногда она открывается.
Я знаю, что кроме тебя будут еще люди – и мужчины и женщины, пытающиеся заставить меня поверить, что проблема лишь во мне, пытающиеся запудрить мне мозги, заставить смотреть в зеркало и ненавидеть свое отражение. Но нет уж! Дудки! Я знаю, что я должна лишь улыбаться и любить. Продолжать улыбаться и любить, несмотря ни на что! И никому, никому, даже Андрею, не должна позволять разбить мое сердце. Вот так!
- Дура ты! – вдруг сказала Галка, и глаза ее повлажнели. – Дура… Да, я знаю, какое это счастье, когда твой любимый рядом. Просто рядом…
- Знаешь, да?! – Наташка перебила подругу. - И я знаю! Но я хочу, хочу, чтобы он знал, как я выгляжу, когда просыпаюсь. Чтобы видел, как я потягиваюсь в своей нелепой пижаме. Чтобы он видел, какая я неуклюжая. Я хочу, чтобы он видел, как я делаю все повседневные вещи: от чистки зубов до чтения журналов и расчесывания — все то, о чем я не задумываюсь, когда делаю. Я хочу, чтобы он видел мои перепады настроения. Как я могу быть то счастливой, то несчастной. Как я могу быть слабой, будучи самым сильным человеком, которого он знает. Я хочу, чтобы он узнал меня полностью. Не потом! Сейчас! Я с ума схожу!..
- Вот даже как! С ума она сходит! Я, подруга, давно живу. Но мне ни разу не приходилось встречать человека, который от любви лишился ума, но зато я видела много людей, которые от ума лишились любви. Как вот ты, дорогая! Когда-нибудь ты поймешь, Наташка, что нет сильных женщин, как нет и слабых. Кто может сказать, что слабая женщина страдает меньше или больше, чем сильная?
Наверно, ты просто более эмоциональна, чем я, поэтому тебе требуется больше времени, чтобы прийти к логичным выводам, а не пороть горячку. Между чувством и мыслью ты успеваешь наломать дров и испортить все отношения. Мне кажется, что сейчас ты живешь исключительно в этом промежутке, и времени рассуждать у тебя нет. А я исчерпала все свои доводы, и вижу, что абсолютно ничего не добилась. Вообще, я думаю, что мужчина с хорошей женщиной — счастливейшее из созданий Божьих, а без нее — самое несчастное.
- Тебе легко рассуждать, когда твой Колька всегда рядом, всегда под рукой. А я не вижу Андрея месяцами. Не знаю, где он и что с ним. Из своей военной глуши он и звонить-то мне не может. И каждый его звонок… Каждый раз, когда я вижу на телефоне его имя, я хочу сказать ему, чтобы больше не звонил. И не решаюсь. Но когда-то я решусь…
- Эх, подруга… Не надо бы тебе этого делать. Ведь измаешься потом. Изведешься.
- Знаешь, Галка, я где-то прочитала такую мудрую мысль: «Жги свечи, пользуйся хорошими простынями, носи красивое нижнее белье. Ничего не храни для особого случая. Ибо этот особый случай — сегодня». Так вот, - это про меня! И я собираюсь впредь пользоваться в своей жизни только этой формулой счастья! Андрей говорил мне как-то, что мы живем, чтобы дать бой каждому новому дню.
А я так жить не хочу. Не хочу воевать с собой. Я не знаю, как я пережила первые наши расставания. Я рыдала без перерыва, я не могла спать, я ничего не хотела. Я бросалась ко всем друзьям и даже малознакомым людям, рассказывала всем свою историю, надеясь, что может кто-то мне даст совет и надежду на его возвращение.
Я перепробовала все, чтобы загасить боль. Я занялась спортом, я ходила к двум психологам, я напивалась и флиртовала с мужчинами, заводила новые знакомства. Я даже думала пару раз порезать себя ножом, чтобы хоть как-то сменить душевную боль на физическую, что ли. Ничего не помогало. Отпускало на немножко, а потом снова все становилось плохо. А потом, в какой-то момент я поняла, что я так больше не могу. Что я устала жить в постоянных мыслях о прошлом, устала чувствовать неполноценность оттого, что его нет в моей жизни.
Я физически не могла больше существовать в этой «ломке» по нему, и все мое существо стремилось к состоянию, когда я не зависела от какого-либо человека, когда можно просто радоваться жизни и чувствовать себя полноценной. Устала я не от любви, нет, а от борьбы с собственной душой. Не умею я применяться к жизни, все хочется приложить к ней свое, а это «свое», воспитанное в мечтах, слишком хрупко и разлетается на куски при первом же столкновении. Понимаешь?
- Послушай, подруга, что я тебе скажу. Да, любые отношения могут закончиться, хоть в настоящем кажется, что это — то самое, и на всю жизнь. Мужчина может уйти по разным причинам в любой момент, а ты останешься. Но ведь твой Андрей не уходит от тебя, нет! Такова его профессия – быть там, где опасно, где тяжело даже мужику. Мужчину ничем не удержишь, если он не хочет быть с тобой; а платить по счетам потом придется тебе. И с этим я согласна! Но Андрей не уходит от тебя! Он с тобою, даже если не рядом сейчас. Знаешь, на свете не так уж много людей, без которых хотя и можно, но не очень хочется жить. Андрей твой как раз из таких. А ты… Ты его предаешь!
- Ну, знаешь! – она поперхнулась от злости, неожиданно накатившей на нее. - Женщины созданы для того, чтобы их любили, а не для того, чтобы их понимали! И вообще, - вот ведь бывает такая плохая манера у некоторых людей: без спросу залезть в чужую душу и объяснять всё, что видно в чужой душе хозяину этой души!
Расстались они довольно прохладно, и потом долго общались лишь по телефону, перебрасываясь пустыми фразами ни о чем…
Гл. 8
Черного бархата тяжесть,
Старых картин ровный ряд...
Что-то сегодня мне скажет
Твой нежный и ласковый взгляд?
Он волнует своей глубиною,
В черный омут манит, с головой
Опуститься, забыв о покое.
Улететь в звездный мир золотой,
Где лишь мы. И алмазную россыпь
Бросит под ноги нам Млечный путь...
Стройный стан твой и легкая поступь,
И дорога из звезд - не свернуть
И не сбиться с пути. Это остров,
Где надежда, любовь... Где нас ждут..
Каждый должен что-то оставить после себя. Сына, или книгу, или картину, выстроенный своими руками дом или сад, посаженный этими же руками. Что-то, к чему при жизни прикасались твои пальцы, в чем после смерти найдет прибежище твоя душа. Люди будут читать твою книгу, смотреть на взращенное тобою дерево или цветок, и в эту минуту ты будешь жив.
К прошлому следует относиться безжалостно и спокойно. Те удары, которые нас убивают, не имеют значения. Имеют значение только те, после которых мы выстояли и живем. К этой мысли я пришел не сразу – понадобились годы и годы, чтобы прийти к познанию.
Пришло оно не просто и как-то незаметно… Что ж, так устроена жизнь, что юность не кончается в один, какой-то определенный, день. И никто из нас не может похвастаться тем, что смог отметить этот день в календаре: «день, когда закончилась моя юность». Нет, не бывает так - она уходит незаметно — так незаметно, что с нею не успеваешь проститься.
Так и случилось, что юношеские мечты и порывы как-то вот так – незаметно растаяли в тумане, и однажды, на зимней сессии я понял, что не буду горняком. Не буду строить подземные сооружения и шахты, а значит, я здесь – в политехническом институте занимаю чье-то место. Ну, не мое это! И я оставил институт…
Потом был призыв на срочную службу и Афганистан. Там о жестокую реальность солдатского бытия разбивались юношеские мечты, там я стал тем, кем стал. Не сразу…
Люди в армии становятся солдатами, а это уже другая ипостась человеческого бытия, и уже не смеют проявлять ни отчаяния, ни радости. Только уставные взаимоотношения и никаких чувств. Долгая необходимость таить чувства, скрывать переживания со временем превращает их лица в настоящие маски. Иногда в маску превращалась и душа…
Рутинная служба прерывалась выходами на караваны, где все человеческие страсти выползали наружу, словно черви после дождя, приобретая самые невероятные размеры и очертания. В один из таких выходов я чуть было не сломался… Нет, не физически, ибо к тому времени я был крепким молодым человеком, отлично подготовленным к службе.
Группа медленно продвигалась вдоль гряды невысоких холмов. Идти в хаосе больших и малых камней было трудно. Разведчики мрачно поглядывали на макушки холмов, отчетливо проступавших на фоне звездного неба. Луна, забронзовев, переместилась на запад и светила уже не так ярко.
Ночное светило вскоре скрылось за холмами, и они снова стали чёрными, хотя звезды заискрились ярче. Поднялись выше, и воздух сразу стал свежее.
Наконец, мы добрели до крайнего холма и увидели внизу, в глубокой котловине приземистые силуэты глинобитных хибар, спрятанных за высокими дувалами. Острыми пиками в небо вонзились минареты мечети. Лёгкий ветерок дул от кишлака в сторону разведчиков, и я уловил нежный аромат цветения.
Дамир и Кямал по команде командира ушли к кишлаку, остальные залегли на холме, укрывшись за валунами. Я, как и все, упал на камни и поморщился, унюхав терпкий запах пропотевших маскхалатов и портянок: кто-то рядом снял берцы с взопревших ног… Я прижался к камням и почувствовал тянущий от них холодок, приятно охладивший живот и грудь.
Я смотрел на небо и думал, что все это бессмысленно: никто здесь не появится, и никакой «войнушки» не будет, — просто взойдет солнце, и группа вернётся на базу. Я слышал разговор командира с Крестом: он тоже не верил бородатым сказочникам из ХАДа, выдавшим очередную «дезу» о приходе каравана в кишлак Вардудж.
Рассвело… В кишлачных садах залопотали райские вдовушки, и петух несколько раз подряд покрыл картавой бранью их ласковые любовные трели…
Я, вроде бы на минуту задремал и резко вскинулся, услышав со стороны кишлака призывный вопль муэдзина. С меня вмиг слетела сонливость, и я схватил автомат.
- Не спи, Эндрю, замёрзнешь! – с насмешкой взглянув на меня, сказал сержант Крест, которого на самом деле звали Колька Крестьянинов.
Неспешно выползло из-за холма солнце, позолотив унылый прежде пейзаж, который немедленно начал оживать. В долбаном Вардудже пуще прежнего заорали петухи, замычали проснувшиеся коровы, взревел ишак, и небо воссияло лазурью, — ну, какая еще к черту война!
Лейтенант Старов – командир группы хмуро глядел на кишлак сквозь линзы бинокля.
— Соловей, — хрипло сказал он радисту, — давай, отзывай наших с НП и вызывай сюда броню. Ни хрена здесь не будет!
— Товарищ лейтенант, а может, караван уже в кишлаке? — предположил Крест и широко, с хрустом челюстей зевнул.
— Вряд ли! – Старов с сомнением покачал головой. - Им идти сюда от границы - ночь. Если они вышли вчера вечером, должны были подойти сюда к рассвету. Очередная сказочка про «белого бычка»…
Радист вызвал разведчиков, находившихся на НП в непосредственной близости от кишлака.
На душе у меня воцарился покой, и я поднялся и отошёл за камни справить малую нужду. Возвращаясь, я поддавал ногой мелкие камни и печально посвистывал.
— Что, рядовой, в войну хотелось поиграть? — спросил лейтенант недовольным тоном.
— Товарищ лейтенант, а может, духи всё-таки умудрились просочиться в кишлак? – не унимался Крест.
— Тогда Дамир с Кямалом их заметили бы! Уймись, Крест!
- Ну да! – сказал Крест. – Заметили бы… Если они, конечно, там не дрыхли...
Старов промолчал, глядя в сторону кишлака…
— Эй, Байрам! — Крест переключился на снайпера группы Садыхова. –Сколько у тебя насечек на прикладе?
- Двенадцать! – ответил Садыхов, рассматривая кишлак в оптику СВД. – А что?
- Наверно, хотел и сегодня добавить парочку?
- Крест, блин, да уймись ты, наконец! - устало попросил лейтенант.
Сержант обиженно отвернулся, сплюнув…
Через полтора часа подошла броня, и разведчики начали грузиться на БМДэшки. Колонна тронулась в обратный путь.
Дорога шла мимо другого кишлака, который в ночной темноте разведчики не углядели. От кишлака в их сторону мчалась «бурбухайка» с качающимся во все стороны кузовом, который, казалось, вот-вот оторвётся...
- Ну-ка, притормози! – сказал Старов механику-водителю, и тот резко ударил по тормозам. БМД клюнула носом и встала, подняв облако пыли.
«Бурбухайка» остановилась рядом, и из кабины выпрыгнул человек в форме офицера Царандоя. Он что-то быстро залопотал, размахивая руками и поминутно оглядываясь на кишлак.
— Что он говорит, Садыхов? — спросил Старов Байрама, внимательно слушавшего афганца.
- Говорит, что на рассвете в кишлак пришёл караван с оружием. Ночью они должны были выйти по мандеху к кишлаку Вардудж, но свернули не в то русло и пришли в кишлак Искатуль. Теперь до ночи они будут отсиживаться в Искатуле.
- А не могут они пойти сейчас, днём? – спросил Старов.
- Говорит, что не пойдут! – перевёл Садыхов. – Отсидятся до темноты.
Лейтенант дотошно опросил афганца: сколько верблюдов, сколько людей, какое у них вооружение, и так далее, и только после этого связался со штабом, доложив об изменении обстановки.
Получив ЦУ, лейтенант собрал сержантов.
- Блокируем кишлак наличными силами и ждём десант! – сказал он. – Всем приготовиться!
Бойцы на броне оживились, предчувствуя бой.
Колонна развернулась и цепью пошла к Искатулю, поднимая пыльные шлейфы за каждой машиной.
— Будет заварушка, Эндрю! — крикнул, радостно скалясь Крест, хлопая меня по плечу тяжёлой ладонью. Я недовольно поморщился, но промолчал, зная неукротимый норов сержанта.
На подходе к кишлаку колонна разделилась: две машины перекрыли дорогу, две ушли за сады, густо осыпанные белыми и розовыми цветами. Мне в ноздри вновь ударил душистый запах, и во рту сразу стало сладко…
Я откинулся спиной на башню, подставив лицо солнечным лучам и, надвинув на глаза панаму… Всё это – лунная ночь, запах цветущих садов, чёрные холмы, трели райских вдовушек на рассвете и хрипатый мат петуха, разочарование; а теперь вот — солнце, пыль, лязг гусениц и копоть, и ожидание, и неизвестность: всё казалось нереальным, каким-то отстранённым лично от меня… Ну, зачем мне, рядовому разведчику этот Искатуль? Зачем война? Смерть?
Я зябко поёжился, втянув голову в плечи…
Лейтенант приказал спешиться. Спрыгнув в пыль, разведчики облачились в бронежилеты и каски и попрятались за машины, опасаясь снайперов. Но кишлак выглядел вполне мирно: возле дувалов гуляли куры, старик прогнал по улице горбатую корову, там и сям, то и дело показывались любопытные мальчишки, они вытягивали шеи и таращили на запыленные машины шурави свои черные глазенки.
Солнце плавало в жёлтом, раскалённом мареве, и было чертовски жарко… Разведчики курили, обливаясь потом в тяжёлых бронежилетах, настороженно поглядывая на глухие дувалы.
Через час к кишлаку подъехали на четырёх БМД десантники. Посовещавшись со Старовым, командир десантников разделил своих людей, и три серых ленты, ощетинившихся оружием, медленно потянулись в узкие улочки кишлака.
Я шел вослед за своей группой и удивлённо оглядывался – с улочек мгновенно исчезли и куры, и мальчишки, и ишаки… Кишлак будто вымер. Был пуст и нем.
Броня не могла втиснуться в узкие улочки и осталась у окраины, надёжно перекрыв выходы. Застучали приклады по дверям, и я от неожиданности вздрогнул… Бойцы быстро рассыпались по улицам, блокируя каждый дом.
Кишлак молчал…
— Сюда! — приказал Крест и ударил ногой в крепкие ворота. Немного погодя, ворота растворились, выпустив костлявого старика с клюкой. Старик что-то пытался сказать, но Крест молча отстранил его и прошел во двор.
— Эндрю! На входе! Дамир, – к сараям! — бросил он и побежал к дому. Сущенко, Стоянов и Садыхов, кинулись за ним.
Они обыскали дом, но никого, кроме кучки женщин в паранджах и детей, набившихся в крошечную, самую дальнюю комнату, не обнаружили.
— Пошли к сараям! — сказал Крест.
Они не сделали и трёх шагов, как из ближайшего сарая ударила длинная пулемётная очередь. Крякнул и рухнул лицом в пыль Сущенко. Тяжело осел Стоянов…
Я, услышав выстрелы, выскочил за ворота, за которыми всё ещё стоял старик и, схватив его за тощую руку, вместе с ним упал в пыль. Крест и Садыхов били по сараям, укрывшись за деревьями. Очередь прошлась по воротам, и я почувствовал, как больно стеганули по лицу выбитые пулями щепки.
В кишлаке разгорался бой. Стрельба доносилась теперь со всех сторон: бойцы поливали очередями окна, двери, крыши. Где-то рядом застучал пулемет, разорвалась граната, вслед за ней – вторая.
Обдирая бортами глину с дувалов, в улочку с трудом протиснулась БМД. Из ворот выскочили Садыхов и Крест, неся на руках потерявшего сознание Стоянова. Я тупо глядел, как его подняли на броню и спустили в люк...
- Вставай, сука! – гаркнул Крест, возвращаясь, и ударил меня ногой в бок. – Хули разлёгся?!
Я с трудом встал и откинулся спиной на дувал.
— За мной! — заорал Крест, и я, опомнившись, побежал за сержантом. Рванули к следующему двору. Крест на ходу выпустил очередь по воротам и выбил их ногой. Из распахнутой двери дома громыхнул выстрел РПГ, обдав разведчиков горячей струёй, но граната ушла поверх их голов. Крест бежал в полный рост, поливая очередями дверной проём. Он и Садыхов ворвались в дом, и я услышал одиночные выстрелы и пронзительный женский визг, оборвавшийся на самой высокой ноте…
Я в панике схватился за лицо и замотал головой, присев на корточки...
— Ну? Что ещё, Андрюха? – устало спросил Крест, выйдя из дома. Он рывком поставил меня на ноги и оторвал его руки от лица. — Херня! Щепками посекло… Жить будешь, урод!
Я протёр запорошенные пылью глаза и огляделся, не понимая, где я, и что со мной…
- Очухался, чудак? – спросил Крест. – Вперёд!
И мы снова куда-то бежали, в кого-то стреляли…
Я уже ничего не соображал. В голове всё перевернулось…
— Эндрю, прикрой! Бей очередями по тому дому! — Крест ткнул пальцем в сторону дома и дал по его окнам очередь.
Я упал за низкий дувал и начал палить длинными очередями по соседнему дому.
Магазин мгновенно опустел, и я полез в подсумок за новым. Было жарко. На зубах скрипела пыль. Тело горело под громоздким бронежилетом. От запаха гари, пороха, пыли, смешавшихся с запахом цветущих садов, меня круто тошнило…
Я выпускал короткую очередь, выжидал и, снова высовываясь из-за дувала, посылал несколько пуль в окна большого дома, но никак не мог достать пулеметчика. Пулеметчик давал очередь из окна и уходил за стену. Перебегал к другому окну и бил оттуда.
Расстреляв последний магазин, я сорвал с головы каску и изо всех сил стал бить ею о землю… Закрыв руками лицо, я завыл, размазывая по грязному лицу слёзы. Чёртова жара! И так воняет порохом и цветами! И в ушах непрерывный звон, и в горле пересохло, и пулеметчик все лупит и лупит, и нет, и не будет этому конца! А-а-а! И вдруг я сообразил, что пулеметчик уже не стреляет…
Я осторожно выглянул и увидел, как из дверей дома во двор вышел широкоплечий, бородатый мужчина с поднятыми вверх руками, за ним сгорбившийся, прихрамывающий парень, а позади этих двоих шли Садыхов и Крест...
— Они их взяли! — потрясенно закричал неизвестно откуда появившийся Дамир. – Взяли пулеметчика!
- Ты-то откуда взялся? – удивлённо спросил я.
- Тело Сущенко вместе с десантниками погрузил в броню и догнал вас! – ответил, помрачнев, Дамир.
Пленных отдали подоспевшим десантникам…
— За мной!! — заорал неугомонный Крест, и все трое побежали за сержантом.
Они снова попали на ту улочку, где погиб Сущенко, и был ранен Стоянов, и ворвались в тесный дворик.
И здесь… Я увидел привязанных к дереву двух духов, на головы которых были надеты пыльные мешки. Крест подошёл к ним и сорвал мешки. Дамир молча подошёл к горбоносому, сухопарому афганцу в разорванной пополам длиннополой рубахе и ударил его в подбородок прикладом автомата. Горбоносый запрокинул от удара голову, по подбородку потекла струйка крови. Афганец смотрел на них исподлобья, и на его заросших черной щетиной щеках бугрились желваки.
Второй афганец даже не пошевелился…
— Это они наших подстрелили? — спросил я.
Садыхов кивнул.
— Всё! — сказал Крест пленным. – Всё! Кирдык!
— Давай быстрей, — тихо сказал Садыхов. — Пока офицеры не видели их.
Крест обернулся и посмотрел мне прямо в глаза.
- Давай, Андрюха! Мочи их! – сказал Крест, ухмыльнувшись. – Пришёл твой час!
Я вдруг почувствовал, как у меня леденеет под ложечкой. Противно заныло в затылке… Я сжал до боли зубы и посмотрел на Креста: что он говорит? Кому это он?
— Ну! — крикнул Крест. – Чего ты ждёшь?!
Колонна уходила вверх по серпантину горной дороги, увозя тела троих погибших в бою десантников и троих разведчиков – Сущенко, Айвазяна и Исламова. В десантные отсеки было забито шестнадцать пленных духов и куча трофеев: мины, крупнокалиберные пулеметы, гранатометы, ящики с патронами и гранатами, солидный груз медикаментов — американских и западногерманских. Трофеев было так много, что большую их часть командованием было приказано взорвать, поскольку для их эвакуации нужно было снаряжать целую колонну грузовиков.
Командир разведгруппы был хмур и зол: только что сообщили по рации, что по дороге в госпиталь скончался Стоянов — пуля порвала лёгкое, превратив его в кашу. Это были первые потери за полтора года его службы в Афгане...
Я забился в десантный отсек БТРа, в котором были свалены трофеи. Курил сигарету за сигаретой, и мне было плевать, рванет мина подо мной или не рванет.
Я помнил всё - звуки, голоса, движения. Помнил, как землю пробрала дрожь, как хрустнуло дерево ворот и щепки ударили в лицо. Как мы бегали по узким улочкам и убивали… Помнил горбоносого афганца, привязанного к дереву… Помнил, как Дамир выпустил короткую очередь, разворотив тому грудь.
А я? Я не выстрелил во второго пленного... Крест орал на меня, угрожал… Но я не выстрелил. Ну, что стоило нажать на курок, что стоило?! Я обливался слезами и потом и просил отпустить меня. Отпустить… Куда? Домой к маме? Я, видно, совсем чокнулся в тот момент…
Мою истерику прекратил Садыхов.
Когда Байрам понял, что я не буду стрелять, что я скорее сам застрелюсь, когда он это понял, он подошел к афганцу и, выдернув из ножен штык-нож, перерезал ему горло…
Меня немилосердно трясло на ящиках со снарядами, но мне было плевать на это… Я затягивался очередной сигаретой и думал, что умирать мне, быть может, через тысячу лет! Мне хотелось умереть немедленно, вот сейчас. Сейчас. Но хитрый Крест отнял у меня автомат. Отобрал штык-нож. И показав кулак, запихнул меня в чрево БТРа.
И, значит, жить мне ещё тысячу лет…
Гл. 9
Это было давно. Может быть, в детстве.
Я где-то случайно встречала тебя...
Может быть, жил ты здесь, по соседству...
Но рядом с тобой я не вижу себя!
Как это было? Когда это было?
Даже не знаю - то сон или явь...
Солнце давно в моем мире остыло.
В реку времен я бросаюся вплавь:
И города, океаны, пустыни
Мимо мелькают, как калейдоскоп...
Помню тебя и глаза твои синие,
Но рядом себя я не вижу. Нон-стоп.
Тщетны усилия, лишь безысходность
Мозг пожирает, как пламя в печи...
К черту сомнения! Мне бы твой голос
Слышать всегда. Но кричи - не кричи,
Ты не приходишь. Ты - моя боль,
Ты наваждение, призрак, фантом!
Нет больше сил. На часах все ноль-ноль...
Память моя - старый, брошенный дом...
Все! Уходи!
Нет! Вернись, моя боль...
Она знала, что наделала кучу ошибок в ходе отношений с Андреем, но оправдывала себя то отсутствием опыта, то кучей комплексов и неуверенностей родом из детства. Она закатывала истерики, давила и пыталась переделать его в парня, который бы ее устраивал. Но прошло время, и она полностью растворилась в его жизни: ее перестали интересовать другие дела, она наполняла свои дни только мыслями и заботами о нем. Пока он был дома. Но когда он исчезал, уезжая в свои бесконечные командировки, ее переживания возобновлялись с прежней силой.
Когда она решила порвать с Андреем, она заканчивала третий курс, и перед нею встал выбор — либо сидеть одной в пустой квартире, либо идти в университет, где хоть на какое-то время ее мысли переключались на учебу. К тому же она знала, какие надежды возлагает на нее мать. Она не могла сказать маме — все, я не буду больше учиться, потому что в моей жизни случилась такая трагедия. И ходила на занятия и делала домашние работы, убеждая себя, что это только ради мамы.
Она не говорила матери о том, что решила порвать с Андреем и пыталась бороться со своими навязчивыми мыслями в гордом одиночестве. Чтобы как-то изливать то, что бушевало в ее душе, она завела дневник, куда записывала свои метания. Странно, но ей порой становилось легче от общения с листами бумаги, особенно, когда она перечитывала написанное ранее. В то же время, Наталья прекрасно понимала, что не одна она испытывала в жизни подобное.
Что далеко не у всех получается гордо и спокойно принять расставание, закрыть дверь и идти дальше по жизни. Одной. Что почти все женщины в какой-то момент проходят через переживания потери, влекущие за собой чувство вины, бесконечные внутренние диалоги с тем, кого пыталась вытолкать из своего сердца, страстные желания взять телефон и позвонить ему и в слезах умолять вернуться…
Прочитав несколько страниц дневника, она захлопывала тетрадь и… рыдала. Рыдала навзрыд, выпуская из себя всю боль, и ей немножко становилось легче.
Наверно многим женщинам, кто прошел через расставание с любимым, знаком страх того, что больше никогда подобного счастья и любви не будет, что она разрушила любовь, и больше никто ею не заинтересуется. Она перебирала в памяти моменты былого счастья, и постоянно корила себя, представляя, как легко Андрей найдет себе новую девушку, женится, будет счастлив. А она останется одна, либо выйдет замуж от безысходности. За Валентина, который до сих пор ее любит. Она знала это.
Прошло восемь месяцев со дня их расставания. И она все же не выдержала и позвонила Андрею. Ей повезло – он был дома. Когда они встретились, на нее что-то нашло… Она вдруг разрыдалась у него на плече, неся сквозь слезы какой-то бред.
- Наша любовь, Андрюша, это прошлое! – лепетала она. - А настоящая жизнь проходит мимо, пока я плачу и страдаю, а ты болтаешься по своим войнам. Жизнь слишком коротка, чтобы прожигать ее в тоске о прошлом. Я поняла, Андрей, что нельзя из мужчины делать кумира и лепить из него смысл жизни. Ведь что может быть мучительнее встречи посла долгой разлуки, когда все слова падают на землю, как мёртвые, а дух, который должен бы их оживлять, парит в воздухе, лишённый плоти? Это не высокие слова, а простая правда жизни.
- Ты позвала меня только для того, чтобы сообщить мне об этом? – удивленно спросил Андрей. – А я думаю, что ты просто ищешь себе оправдание. Да, жить со мной – не мед ложкой хлебать, согласен. Но ты изначально знала, что я буду уезжать. Надолго. А сейчас ты стараешься убедить себя в том, что я совсем не тот, которому ты когда-то отдала свою любовь. Что ж, я помогу тебе… Да, это правда. Мы влюбляемся, и с головой бросаемся в этот омут, теряем себя, плюем на свои личные интересы, пытаемся подстроиться под любимого, лишь бы не потерять человека.
В какой момент ты вдруг подумала, что перестала быть нужной самой себе. Я прав? Когда ты позвонила мне восемь месяцев назад и сказала, что не хочешь больше быть со мной, я слушал тебя и не понимал, как родной и любимый мною человечек может быть таким жестоким и безразличным. Безжалостным. Но тебе ведь через это обязательно нужно было пройти, чтобы обрубить окончательно все надежды, чтобы понять, что это действительно не твое и бороться не за что. Ни ты не виновата, ни я - просто не судьба. Верно?
Она в ответ лишь устало кивнула головой.
- Я наивно мечтала, что все вдруг изменится и подстроится под все мои ожидания. Но ты…
- Но я не оправдал твоих ожиданий? – Андрей широко улыбнулся. – Так? Да ладно, Наташка, не кори себя! Я ведь правда не готов измениться в ту сторону, в которую бы ты желала отправить меня. Я офицер, родная, и мой долг - защищать Отечество, как бы высокопарно это не звучало. А тебе бы нужно впредь смотреть на прошлое человека, чтобы понять, чего, хотя бы примерно, от него можно ожидать в настоящем. В прошлом я был офицером, им и останусь. Для меня война и любовь — вот две единственные вещи, ради которых стоит родиться и жить. Прости!
Понимая, что она все окончательно испортила, она вдруг произнесла:
- Но ты ведь не возненавидишь меня теперь? Я смогу хотя бы звонить тебе?
- Звони, милая! – Андрей посмотрел на нее серьезным взглядом. – А я буду любить тебя. Всегда! Я тут написал тебе кое-что… Когда ты в крайний раз ушла от меня… Словом, прочтешь потом, на досуге.
Он сунул ей в руку листок бумаги, сложенный вчетверо, резко развернулся и ушел. Андрей шел по улице, раздираемый смятением и тоской, ему хотелось развернуться и бежать к ней, бежать изо всех сил, сметая на своем пути все страхи и сомнения, но что-то сдерживало его, и он продолжал уходить все дальше и дальше, стараясь не замечать кричащий гул многотонного колокола в его груди. Он уходил, вдавливая в асфальт свое сердце…
- Что ж, - произнес он в пустоту, окружившую его. - В любви как на войне. Горе побежденному...
А она все стояла и смотрела ему вослед…
Потом она шла домой под аккомпанемент нервной ночной музыки города, сплетающейся из подвывания ветра в антеннах домов, истерического лая какой-то собаки, шуршания шин по мостовой, скрежета трамваев по замерзшим рельсам, визга тормозов и металлического грохота грузовиков. И все, что сейчас окружало ее, - глухой мрак подворотен, лиловое молоко уличных фонарей, освещающих асфальт неживым светом, низкие рыхлые небеса, по которым бессовестно шарятся цветные неоновые пальцы магазинных вывесок, колючие звезды, косо выглядывающие из-за туч, нарезки желтых окон домов, за которыми проходит чья-то жизнь, пестрые клочья рекламных щитов – все это тяжким грузом давило на ее плечи, приземляя.
Она остановилась около своего подъезда, у серой стены, расписанной дворовыми мастерами настенной живописи, и узнала, что «Колька - лох» и нужно «держать фасон – не опускать крыльев».
- А когда-то я здесь парила птицей, пьяная от любви! – произнесла она и рванула на себя тяжелую дверь подъезда…
Гл. 10
Мы уходили в ночь, раскрасив лица гримом.
И знали наперед - вернемся мы не все...
У КПП березка. И мы проходим мимо,
Кивая ей прощально, как сестре.
Мы утром на рассвете из боя возвращались,
Встречала нас береза кудрявою листвой.
И каждый из бойцов, ее ствола касаясь,
Ей тихо говорил: "Ну, здравствуй! Я - живой!"
На втором году службы в Афгане я был уже сержантом – заместителем командира разведвзвода, сменив на этом посту Креста, уехавшего домой, куда-то за Урал. Я прошел уже, казалось, все круги ада, и меня трудно было чем-то испугать. Но я знал, что значит страх для разведчика, ибо причиной многих смертей в Афганистане была именно потеря страха. И когда комбат приказал мне по-простому провести беседу с «молодыми», только что прибывшими из Союза, я не стал строить их на плацу, а загнал в курилку.
- Так, бойцы! – сказал я, прикуривая сигарету. – Я, конечно, понимаю, что вас «заинструктировали» еще дома, в родной части. Но послушайте внимательно, ибо то, что я сейчас вам буду говорить, я никогда, ни при каких обстоятельствах не сказал бы вам там. Но сейчас мы в воюющей стране, где, как вы уже поняли из разговоров со сменяемым контингентом, стреляют. Причём, прицельно. Никто из вас не имеет боевого опыта, поэтому слушайте!
«Духи», как мы называли молодых солдат, замерли, открыв рты.
- Итак! – я прокашлялся, выгоняя из легких дым. – Кто-нибудь мне скажет, кто для солдата в бою самый главный союзник?
Раздались разрозненные выкрики «автомат», «плечо друга», «командир», «сержант»…
- Ясно! – подытожил я. – Открою вам военную тайну! Только никому не говорите в нашем родном Отечестве, что слышали это от командира, вроде меня. Так вот, братцы, самый главный союзник в бою – это… страх! Да-да, товарищи, вы не ослышались! Когда вы это осознаете и научитесь управлять своим страхом, вы станете настоящими бойцами. Дерзкими, но в то же время осторожными, поскольку страх будет вашей охранной грамотой.
Далее. Вы понимаете, исходя из нашей дислокации, что боевые действия нам придется вести в горах и в «зеленке». Бой в горах имеет свои специфические особенности. Вкратце: зачастую вы не видите врага, так как он ведет огонь из укрытий. Это не значит, что вы не должны открывать ответный огонь. Вы стреляете в направлении противника в любом случае, чтобы лишить его возможности продвинуться ближе к вам.
То, что я сейчас скажу, конечно, расходится с положениями уставов и наставлений, но я вынужден это сказать, чтобы уберечь ваши жизни. Повторяю, звучит это нехорошо, но во многих ситуациях правильно будет открывать огонь на любое движение с направления противника, и стрелять во все, что вызовет у вас хоть малейшее подозрение, малейшую угрозу. И при этом постоянно передвигаться, менять местоположение. И не нужно никогда стремиться проверить, поражена цель или нет. Выстрелил – откатился! Перемещайся, двигайся.
«Духи», казалось, даже дышать перестали…
- И еще, братцы… Вам очень понадобится выдержка. Чтобы вы поняли, что это такое, я расскажу вам историю. Однажды мы совершали налет на кишлак, в котором по информации наших союзников из афганской контрразведки, встала на отдых группа духов из десяти-двенадцати человек, в составе которой был уездный лидер душманов. Пленить Ахматуллу-Хана было, конечно, престижно и заманчиво, поэтому спецоперация была с ходу одобрена. В её проведении была задействована наша рота, порядка восьмидесяти человек. Группы блокирования, огневой поддержки, группы прикрытия и штурмовые группы заняли свои места, и по сигналу командира роты мы с разных направлений пошли в кишлак. И только там, за дувалами мы поняли, в какое дерьмо вляпались…
Кишлак оказался густо населенным! Нас стали сдерживать группы селян, не давая продвигаться вглубь, а вскоре раздались автоматные очереди. Перестрелки вспыхнули почти повсеместно. А мы были зажаты дехканами. Лишены маневра. Судя по возникшей канонаде, духов было отнюдь не двенадцать человек, а значительно больше. Сами понимаете, что ни авиация, ни артиллерия в этой ситуации нам помочь не могли. И самое страшное, что афганцы раскололи, разорвали нашу группу, прижав к дувалам.
Внезапно толпа схлынула, и мы оказались перед ощерившимся стволами отрядом духов. Как мы перелетели через дувал, я не знаю… Страх помог. Короче, в мгновенье ока мы перемахнули глиняный забор высотой под два метра. За забором нас оказалось трое… Не буду рассказывать, как мы перемещались по дворам, отстреливаясь, уходя от преследования. Скажу только, что было дальше. А дальше, уже под вечер мы оказались в загоне для скота, прикрытые каким-то мусором.
Когда стемнело, бой стих. Повсюду слышалась афганская речь, и мы поняли, что наши вынуждены были отойти. Сквозь щели мы видели, как душманы сгоняли куда-то народ, видимо считая, что кто-то из кишлака их выдал… Потом слышали автоматные очереди… Вот так мы оказались на вражеской территории, и провели двое суток в этом загоне, зарывшись в мусор, ведя наблюдение через небольшое отверстие, а буквально в нескольких метрах лежал труп девочки лет десяти.
Кто-то из молодых охнул, тут же прикрыв рот ладошкой. На него зашикали…
- Мы договорились, - продолжал я свой рассказ, - что если духи приблизятся к нашему убежищу, то будем отстреливаться до последнего патрона и, когда закончатся патроны, обнимемся и подорвем себя гранатой. Для того чтобы видеть, не подходит ли кто-либо к нашему укрытию, мы должны были постоянно вести наблюдения за улочкой. А нормальный обзор был только из одного места. И это место волею судьбы досталось Женьке Орлову. Он рассказывал потом, что ему пришлось наблюдать за улицей, но видел он только широко открытые глаза и курчавые волосы мертвого ребенка. Не знаю, как Женька не сошел с ума прямо там…
Спустя двое суток в кишлак, уже покинутый духами к тому времени, вошли наши. Духов можно было еще нагнать, они ушли буквально перед приходом наших пацанов. Но картина зверств, совершенных ими в кишлаке, до того потрясла видавших виды разведчиков, что ни о каком преследовании даже мысли не возникло…
Ну, а Женька… Он поседел за эти двое суток. Он изо всех сил старался спрятать виденное глубоко в своем мозгу, чтобы потом изгнать из своей памяти. Но вряд ли ему это удалось. Он ушел в себя, закрылся… И… стал искать смерти в бою. Кончилось тем, что его перестали брать на боевые.
Вы спросите, к чему я вам рассказал про этот случай? Отвечу: вы должны быть готовыми ко всему. Даже к таким ситуациям, о которой я вам поведал. Война – это не прогулка! Это грязь, кровь и слезы. В войне нет романтики, есть тяжелый повседневный труд. Зачастую, на грани человеческих возможностей. Вот так-то! Есть вопросы?
- А как сложилась судьба Женьки? – спросил кто-то из бойцов. – Он еще служит здесь?
Я помрачнел, физически ощущая, как сереет мое лицо.
- Хорошо, отвечу… - я говорил через силу, превозмогая себя. – Нет, бойцы, он давно, еще полгода назад демобилизовался. На гражданке он очень скоро стал наркоманом – прожил несколько месяцев в наркотическом угаре и умер от передозировки. Второй из нас стал, как и я, сержантом, он сейчас командир четвертого отделения нашей разведроты, с ним вы очень скоро познакомитесь. Это Анатолий Дембицкий. Он подготовлен, вооружен боевым опытом, силен.
- А все-таки, что произошло в кишлаке? Что там сотворили душманы? – раздался голос.
- Я могу только рассказывать, - всё тем же глухим и бесцветным голосом произнес я, - и это будут только слова. В реальности же всё обстоит совсем по-другому. Когда происходят по настоящему страшные вещи, некоторые из них бывают настолько ужасными, что просто не могут быть поняты нормальным умом и уложиться в голове. Потому что… на самом деле не существует никакого способа, чтобы справиться с этими воспоминаниями. Мне кажется, что никто из нас, прошедших через ад, не может в полной мере совладать с этим, может быть, лишь гоня прочь от себя эти воспоминания… Да, я отвлекся… Что сотворили душманы? Духи пытали людей, пытаясь узнать, кто их предал. Пытали люто, жестоко. На глазах мужчин резали их женщин и детей… Потом резали мужчин. Этот ужас продолжался два долгих дня…
Я бросил в урну давно погасший окурок и пошел прочь.
- Я, конечно же, надеюсь, - говорил я сам с собой, - что вам, пацаны, не придется проходить через такие испытания. Но когда придет время, вы уж, пожалуйста, будьте готовы!
Предыдущая часть:
Продолжение следует