Гл. 16
Осень стылая, дни унылые -
Разливается грусть за окном...
Первыми уходят сильные,
Смелые, любвеобильные:
Смерть махнула холодным крылом.
И небо рассыпалось каплями,
Омывая тела их дождем -
Это ангелы в небе заплакали,
Капли крупные звонко капали
И сгорали под плотным огнем.
Плачут ангелы, наши хранители,
О судьбе, что прошла мимо нас.
И приходят они к нам с молитвами,
Закаляются нашими битвами,
Умирая с каждым из нас…
В тот год Татьяна прогуляла институт, и поступила на следующий. Но уже не в медицинский, а в пединститут иностранных языков, и мне пришлось после срочной службы возвращаться в чужой для меня город. Но чего не сделаешь ради любимого человека?
У меня перед поступлением в военное училище было два месяца отпуска на подготовку, и я использовал их в полной мере. Я сорвал Татьяну из института, и мы рванули на море. Было еще холодно, но когда-то мне еще представится такая возможность? В первый же день нашего пребывания в Сочи я, фыркая как морж, плавал в холодной воде (+15 градусов), а Татьяна сидела на берегу и хохотала. Потом на речке Пластунке мы жарили шашлыки из кусков говядины, больше похожей на подметки от ботинок, и пытались жевать угольки, образовавшиеся на шампурах в результате моих кулинарных изысков. В итоге пришлось купить сосиски и поджарить их на шампурах - ну, чем не шашлык?! Но тут меня поджидала другая беда - я решил две бутылки «токайского» опустить в ледяной ручей, чтобы охладить, но едва мои руки коснулись воды, которая оказалась действительно ледяной, я выдернул их из студеной купели, но... уже без бутылок с вином.
Тем не менее, мы прекрасно отдохнули, и возвратились с моря окрыленные. Татьяна вернулась к занятиям в институте, а я уехал поступать в училище.
Когда я заканчивал первый курс, Татьяна родила малыша, которого мы назвали Денисом. Это был крепкий малый, умненький и смешливый. Когда он хохотал, смеялись все - знакомые и незнакомые. Его обожали наши соседи, и проблем с няньками у нас не было. Проблемы возникли с другой стороны...
Когда вы молоды и влюблены, вас неминуемо настигнет такой ужасный пережиток нашего мещанского прошлого как ревность. И уже не важно, есть ли повод для нее, или его нет, она в корне испортит ваше существование. Наверно, все же какие-то поводы с моей стороны были, но бесили именно те моменты, когда поводов не было, а ревность была. Однажды я зашел к соседке за солью, а надо сказать, что была соседка примерно 56-го размера, с лунообразным лицом, на котором с трудом просматривались два маленьких глаза. Наши добрейшие соседи, конечно, не могли не заметить этот визит, и немедленно донесли о моем мнимом грехопадении супруге. Состоялся грандиозный скандал на пустом месте...
Потом они стали происходить все чаще, и мне уже порой не хотелось ехать домой в отпуск, поскольку я знал, чем все закончится. Татьяна настаивала, чтобы я перевелся служить поближе к дому, и мне пришлось уступить. И хоть я служил все-таки другом городе, ночевать я приезжал домой. За двадцать километров. Если бы я знал, какую ошибку совершил!..
К тому времени скончался свекор, и Татьяна выписала с малой родины свою маму, которая теперь жила с нами. И меня активно «воспитывали» уже не одна женщина, а две. Вы думаете, что сможете победить даже в словесной перепалке двух женщин?! Да никогда! Даже, если вам будет казаться, что вы победили, не обольщайтесь! Потому что вечером услышите каверзный вопрос: «Зять, а ты чего передо мной в трусах ходишь?!» А на все ваши попытки объяснить любимой теще, что вы в своей квартире, и можете ходить так, как вам удобно, прозвучит убийственная фраза: «Дочь, ты видишь, как твой муж ведет себя?! Да ему плевать на нас с тобой! Он все равно будет делать все, что ему заблагорассудится! Мы с тобой здесь пустое место!» Вы думаете, я сгущаю краски? Нет, я просто ищу себе оправдания, ибо я все-таки согрешил...
Надо сказать, что армия - наша родная Советская армия к тому времени стала просто разваливаться. Благодаря бездумной политике «горячо любимого» генсека Горбачева было сорвано подряд два призыва граждан СССР на военную службу, и офицеры вынуждены были нести караульную службу, поскольку рядовых солдат в армии не было. Задержки по выплатам денежного содержания зашкалили за полгода, что привело к массовым увольнениям офицеров. Держались из последних сил лишь те, кто не видел себя вне армии, кто вместе со словами присяги открыл свою душу Родине, впустив в нее честь и верность долгу.
Мы - офицеры ходили в караулы, охраняя боевую технику, вооружение и боеприпасы части. Сутки я находился на службе, а потом в течение двух суток отсыпался и готовился к новым суткам службы. Появилось свободное время. Ну, и вышло так, что после очередных суток на службе я стал встречаться с секретарем комсомольской организации подшефного предприятия (в то время еще были и такие) - приятной незамужней женщиной. Конечно, она знала, что я женат, да мы и не рассчитывали на длительные отношения. И хотя происходило это в соседнем городе, моя теща каким-то образом выследила нас во время свидания и закатила грандиозный скандал с хождениями по партийным и комсомольским инстанциям со всеми вытекающими последствиями.
Очень удачно подвернулась командировка в бывшую Югославию, и командование, чтобы не усугублять ситуацию, благоразумно отправило меня на войну. Сводный отряд миротворцев пришлось собирать с миру по нитке, соответственно сезону обмундировывать, вооружать по нормам ООН, но приказ был выполнен точно к поставленному сроку, и мы отправились за рубеж.
Я никогда не думал, что мне суждено будет попасть чуть ли не в пещерный век, но я попал именно туда, где людям, чтобы выжить, нужно было позаботиться о воде, еде, тёплой одежде, лекарствах, топливе и о многом другом, о чем наш народ знавал лишь во времена Великой Отечественной. Отбросить всякие хлопоты о мебели, телевизорах, обстановке и прочей ерунде, вроде автомобиля. Жители тогда еще Югославии заполняли водой все имеющиеся ёмкости заранее и регулярно пополняли, пока действовал водопровод. Но вскоре водоразборные станции оказались взорванными, и люди стали рыть колодцы. Вода в них была не очень, но для приготовления пищи и стирки годилась.
Когда мы прибыли в Белград, в магазинах уже ничего не было. Но в сельской местности еще оставались какие-то запасы продовольствия, и горожане мотались по селам, запасаясь мукой, маслом, солью, сахаром и спичками. Мясо брали в любом виде. Мясо солили, вялили, сушили и коптили. Меняли всё, что можно, на продукты. Главная цель — выжить, и этой цели было подчинено все. Выезжая на патрулирование, мы с ужасом смотрели, как люди строят во дворах печки, создают запасы дров, накрывая их толстой полиэтиленовой плёнкой. Этой же пленкой затягивали выбитые при обстрелах окна. Сотни людей, согнувшись в три погибели шарились по полям, подбирая оставшиеся после уборки посевы гороха, картошки, всего, что можно употребить в пищу.
Однажды я разговорился с местным батюшкой, который довольно сносно говорил по-русски.
- Наша задача, - говорил священник, — выжить и помочь выжить родным, друзьям, знакомым, соседям и так далее. Дети, старики, женщины смотрят на нас, ловят каждое ваше слово, оттенки мимики. И нам нельзя показывать им свой страх, тревогу или уныние. Обязательно помогаем всем, кому требуется помощь. Я уже знаю из своего опыта, что если ты помогаешь больным, голодным, раненым, то твой голод, болезнь или даже рана не кажутся очень уж сильными. Я видел крепких здоровых мужчин, которые впадали в панику или устраивали скандалы из-за одного пирожка. Можете себе представить это?! Таких нужно сразу ставить на место, если нужно, то и хорошим ударом в челюсть.
- Да ладно, батюшка! - воскликнул я. - Вы что же, били людей?!
- Приходилось, сын мой! - скромно потупив очи, произнес священник. - Ибо самое страшное на войне — это слухи и паника. Если не пресечь панику сразу, в корне, вы уже не совладаете с толпой. Да, приходилось бить паникеров, чтобы пресечь панику. Было. Но теперь я уже знаю, что очень важно собрать вокруг церкви группу активных и деятельных людей, мужчин и женщин. После каждой бомбёжки или обстрела они должны обходить все подвалы и убежища, собирать раненых и оказывать им по возможности помощь. Страшное время, страшное, ибо сейчас больше всего ненавидишь не врага, а близкого человека. Друга, который разочаровал, впав в панику, брата, который предал, соседа, который на вас донёс шиптарам. А вообще, нужно как можно быстрее привыкнуть к войне. Я понимаю, что это неестественное состояние, но, к сожалению, люди всегда воевали и, кажется, будут воевать. Ваше тело само привыкнет к войне. Вы уже автоматически будете прятаться от обстрелов и взрывов. Больше всего опасайтесь мин и снайперов. Если вы переживёте первые дни и недели войны, то ваши шансы выжить резко возрастут. Да, господин офицер, дожили мы до страшных времен, нет ничего хуже, как внутренняя война; теперь не будет угла мирному человеку.
- Батюшка, благодарю за ваши бесценные советы, но я уже повоевал на своем веку. Пришлось! Но, тем не менее, готов признать, что некоторые вещи, о которых вы упомянули, как-то прошли мимо моего внимания.
Мы тепло расстались, не зная, что через неделю встретимся вновь. В тот день в селе, название которого я уже не помню, в том селе, в котором не проживало и тысячи жителей, хоронили двадцать одного человека — детей, женщин, мужчин.
- Тяжело привыкать к потерям близких тебе людей! - сказал батюшка, узнавший меня среди солдат-миротворцев, охранявших похороны. - Я как-то подсчитал, что на этой войне погибло больше моих родственников, друзей, соседей и просто знакомых, чем живёт сейчас. Я не знаю, как я всё это выдержал... И как мне теперь врага своего простить?! Да, будучи христианином, я обязан Господом врагу все обиды прощать, и я прощу! Но лишь при условии, что его за два дня до этого повесят. Должен вам сказать, офицер, что первый человек, ответивший ругательством на брошенный в него камень, был творцом цивилизации. Теперь нет цивилизации. Нет! Все вокруг только и делают, что бросают камни… Больно видеть, как губят мой народ! Война — самая плохая школа, ибо она несет горе и неисчислимые беды людям. Конечно, человек, много испытавший, выносливее, но ведь это оттого, что душа его помята, ослаблена. Человек изнашивается и становится слабее от перенесенного. Он теряет уверенность в завтрашнем дне, без которой ничего делать нельзя; он становится равнодушнее, потому что свыкается со страшными мыслями. Наконец, он боится несчастий, то есть боится снова перечувствовать ряд щемящих страданий, ряд замираний сердца, память о которых не разносится ветром забвения…
Там, в Югославии я впервые осознал, что европейское сообщество, так горячо рекламируемое Западом в качестве оплота демократии, — это погоня безумных людей за безумными целями. Они – эти демократы, делали все возможное и невозможное для того, чтобы стереть Югославию с карты Европы. Что ж, им это удалось…
Но видя в нас защитников, сербы надеялись, что мы не бросим «братушек» в их почти безнадежной войне против всех. На нас постоянно обрушивалось такое количество любви и всяческого внимания, что нам приходилось скрывать свою национальность. Но это было весьма сложно. Стоило произнести одно слово, как тебя уже вычислили: «Рус! Он рус!» И все лезут к тебе поговорить и рассказать о том, как они любят русских. Очень часто разговор касался позиции руководства России. Меня спрашивали: «Правда ли, что Ельцин - хорват?» «Да!» - говорю. «Католик?» - «Католик». Следует горестное восклицание, напоминающее всхлип. «И Черномырдин хорват?» - «И Черномырдин». – «И Иванов?» - «И Иванов». «О-о-о! Почему же у вас так много хорватов?!» - «А кто знает?!» - я воздеваю руки вверх, как это принято у сербов, и в ответ звучит долгий заунывный стон.
Русских там воевало очень много - почти в каждом подразделении были наши добровольцы. Одна группа действовала на самой границе, очень дерзко и решительно. Они ходили и в Албанию, атаковали американцев. Те вызвали на помощь вертолеты. А наши сбили один «Апач» из «Зори» - сербского варианта нашего РПГ «Муха». Около города Юница, где были жесточайшие бои, действовал еще один наш отряд из десяти человек, тоже очень дерзко и отважно. Один из его бойцов был ранен двенадцатью осколками. Шиптары подобрались к нему и бросили гранату. Доброволец сумел встать и застрелить двоих бандитов, прежде чем его добили выстрелом в голову.
Я мог бы рассказать вам многое о шиптарах, но... Вообще, к чему это я так подробно о той своей командировке на войну? Да потому, что пока я болтался по полям и горам бывшей Югославии, которую буквально на наших глазах раздирали на мелкие куски, дома у меня происходил тихий развод. Да-да, из Югославии я, увы, вернулся уже холостяком... Мой первый брак распался. Что ж, так порой бывает, когда в семейные отношения вмешивается кто-то посторонний, и пусть даже это будет мать жены, и ничего, кроме блага для своей дочери она, пожалуй, не желала!
Впрочем, в то время рушились не только офицерские семьи. Благодаря нескольким бездумным политикам, собравшимся в Беловежской Пуще, вероятно для того, чтобы на досуге повыпивать водочки под беловежские грибочки, рухнул великий и нерушимый Союз Советских Социалистических Республик - непобедимая доселе держава...
Гл. 17
Дороги, которые мы выбираем -
Это наши дороги...
О камни в дороге мы ноги стираем,
Переплываем пороги…
Но это наши дороги!
И я выбрал эту дорогу!
Мы кровью и потом своим окропили
Вёрсты этой дороги.
Дорогу к любимым мы напрочь забыли,
Здесь не рождаются боги…
Но это наши дороги!
И я выбрал эту дорогу!
Трудно жить в разлуке с близкими, не иметь возможности говорить на привычном языке, которым можешь выразить самые тонкие оттенки чувств и ощущений. Особенно остро я тосковал по сыну, которого любил, как наверно, все мужчины любят своего первенца - наследника рода. Но со временем я научился преодолевать боль сегодняшнего дня, вспоминая наше первое путешествие в Сочи и посещение «Луна-Парка» с его «американскими горками». Интересно, что бы я почувствовал, окажись сейчас в кабине ярко-красного вагончика рядом с Татьяной? Наверно, вспомнил бы ее крики о том, что ей страшно, что ее тошнит, что она хочет спрыгнуть... Затем, ее нелепое требование, чтобы я немедленно остановил аттракцион. А я кричал ей в ухо, что рельсы — это и есть наша судьба, а вагончиком движет Бог.
- Просто поверь в это! - кричал я. - И тогда кошмар станет восторгом! Эти «американские горки» надежно и бережно доставят нас в пункт назначения, а пока наше путешествие длится, гляди по сторонам, вопи от восхищения!
И она доверчиво жалась ко мне, и уже веровала, что наше путешествие закончится благополучно, и мы будем жить долго и счастливо...
Мы вернулись на Родину, выполнив свою миротворческую миссию в Югославии, которой уже не существовало на карте Европы, и попали в другую страну, ибо СССР тоже прекратил свое существование. Российский президент продолжил дело предшественника, разваливая армию, уничтожая технику и запасы оружия. И все это на фоне растущих на окраинах бывшей империи сепаратистских настроений, грозивших разразиться военными громами.
Но пока в моей жизни возникла мирная передышка, и я использовал ее с размахом. На ту вечеринку, сыгравшую столь неоднозначную роль в судьбе двух любящих сердец, я попал, в общем-то, случайно. Просто встретил на улице Веру Посредникову - девушку, которая служила у нас в строевом отделе делопроизводителем, и она сказала, что торопится на мероприятие к капитану Зуеву из городского военкомата. Я знал Валентина Зуева еще по училищу – даухметроворостого увальня с широченными плечами и душой ребенка, незамутненной командировками на войну, ибо военкоматских деятелей сия участь миновала. Мне было абсолютно нечего делать, и я маялся от скуки. Так почему бы не пойти к Валентину и не провести вечер в хорошей офицерской компании, тем более, с хорошенькой незамужней девушкой? Вера обрадовано чмокнула меня в щеку, и мы отправились в гости.
Уже не помню, что мы праздновали у Зуева, но там я встретил ее - мою Наташку. Причем, показал мне ее сам виновник торжества…
- Андрюха, видишь девушку у окна? – тихо, почти шепотом спросил Валентин. – Очень красивая, да?
Наташа стояла у окна с группой молодых девчонок из военкомата и курила за компанию, просто выпуская дым изо рта. Я не заметил в ней ничего выдающегося, кроме беззаботного вида, о чем тут же доложил Валентину.
- Ну, скажем, она не из тех редких красавиц, что разбивают сердца десятками по дороге в ближайший гастроном, - сказал я, лишь бы что-то сказать. – К тому же, сударь, она совсем ребенок! Не стыдно вам ухлестывать за старшеклассницами, товарищ офицер?
- Ей уже девятнадцать! - Валентин почему-то сконфузился. – И я вовсе за ней не ухлестываю! Просто у нас общие интересы.
- Да? И какие же, если не секрет? Почтовые марки? Фантики от конфет? – я дурачился, но Валентин все воспринимал всерьез.
- Конечно, нет! – сказал он. – Мы катаемся на велосипедах – делаем большие переходы километров по десять. Нам нравится ходить в кино…
- Ну, ты за руку-то ее хоть раз взял в темноте кинотеатра? – теперь шептал я, крайне невежливо перебив Валентина. – До поцелуев у вас, я так понимаю, дело еще не дошло?
- Ты… - Валентин задохнулся. – Ты не смей! Она не такая!
- Да ладно тебе! – я хлопнул его по плечу. – Я же пошутил!
- Ну тебя к…! С твоими шутками вместе! – Валентин отошел к столу.
Я посмотрел в сторону девушки и вдруг поймал на себе ее взгляд. Она улыбнулась мне краями губ, и я заметил, как порозовели ее щеки. Я улыбнулся в ответ… И подумал, что ее молодость, ее неискушенность по-настоящему привлекательны. Что ж, сам я давно отказался от любовных переживаний, да и не до того мне было в командировках. Но что-то меня тронуло в ней. Что-то такое детское и по-детски недоступное… Да, ее прелесть заключалась, наверно, именно в недоступности – так же, как и прелесть кошки, которая производит впечатление, будто ей все в этом мире безразлично, кроме самое себя, и которая умеет отстранять от себя все ей мешающее. Словом, я, вероятно, в тот момент просто позавидовал тому, что эта девочка сумела сохранить безмятежное душевное состояние, от которого я уже давно отказался.
Я вдруг подумал, что где-то уже видел ее, и вновь поднял взгляд: она пристально смотрела на меня, как будто тоже хотела что-то важное вспомнить… Но ведь видел же, видел! Я все силился понять, где прежде встречал эту девушку. Ее влажный тревожный взгляд заблестел в неровном свете торшера, и я вспомнил — мне часто снилась на войне похожая на эту комната с торшером в углу и девушка с тревожными глазами. Да-да, именно ее я видел в своих снах, переступая зыбкую грань сознания, грань яви и сна. А сновидение, как известно, никогда не занимается пустяками; мы не позволяем, чтобы пустые мелочи тревожили нас во сне. Я отыскал в кармане сигареты и закурил, откинувшись на спинку стула и балансируя на его задних ножках, — терпкий горьковатый дым заструился под потолок… Что-то беспокоило меня, пульсировало в висках, заставляло сердце гулко биться о грудную клетку…
До сих пор я не знаю, что заставило меня подойти к ней, а потом увязаться провожать до дома. Не знаю, стоит ли возносить Господу хвалу за ту нечаянную встречу, или же посыпать свою - теперь уже изрядно поседевшую голову горячим пеплом за грехи мои тяжкие.
У нас с Наташей было не так уж много времени, как оказалось. Но нашу первую ночь я помню так, как будто это было вчера… Мы пришли в мою холостяцкую «берлогу» и, выпив вина, уселись на медвежью шкуру, добытую мною на Камчатке. А потом… Потом мы провалились в дурманящий омут любви, который и сейчас стоит мелькающими кадрами в моей памяти. И я частенько в мыслях рассказываю и рассказываю Наташке о том, что я вижу: «я касаюсь твоих губ, пальцем веду по краешку рта и рисую его так, словно твой рот приоткрылся впервые, и мне достаточно зажмуриться, чтобы его не стало, а потом начать все сначала, и я каждый раз заставляю заново родиться твой рот, который я желаю, твой рот, который выбран и нарисован на твоем лице моей рукой, твой рот, который волею судьбы оказался точь-в-точь таким, каким я увидел его когда-то во сне.
Ты смотришь на меня, смотришь, все ближе и ближе приближая ко мне свое лицо, и глаза растут, растут и все сближаются, ввинчиваются друг в друга: и вот мы уже смотрим глаза в глаза; дыхание становится прерывистым, и наши рты встречаются, тычутся, прикусывая друг другу губы, чуть упираясь языком в зубы и щекоча тяжелым, прерывистым дыханием, пахнущим древним, знакомым запахом и тишиной. Мои руки ищут твои волосы, погружаются в их глубины и ласкают их, и мы целуемся так, словно рты наши полны цветов, источающих неясный, глухой аромат. Ты кусаешь меня, и легкая боль сладка; и мы вдруг задыхаемся в поцелуе, и это мгновение – одно на двоих, и оно прекрасно. И один на двоих этот привкус спелого плода, и я чувствую, как ты дрожишь, подобно луне, дрожащей в ночных водах».
Жаль, что она этого не слышит…
Мы пробыли вместе около двух месяцев, а потом вспыхнул осетино-ингушский конфликт. Нас перевели на казарменное положение, а через сутки, ранним утром - час на сборы и... марш-бросок на боевой технике в Пригородный район столицы Северной Осетии города Владикавказа. И уже вечером мы разводили противоборствующие стороны, спасая жизни женщин и детей, и рискуя при этом своими.
Когда мы в очередной раз расстались с Наташкой, я подумал, что это уже становится привычкой, и не ранит так больно как раньше. Человек — он ведь как кирпич: обжигаясь, твердеет.
У меня был отпуск, который я рассчитывал провести с нею вместе, но она не брала телефон, а ехать к Валентину и втягивать его в наши разборки, я не счел для себя возможным. Все же как-то вечером я проехал и мимо дома Валентина и мимо ее квартиры - зафиксировал темные окна и... успокоился, поняв, что вопрос со своим отпуском Наташа уже решила...
Я зачастил в "Уют", чтобы хоть как-то убить уйму образовавшегося у меня времени. И там состоялось мое знакомство с человеком, который смог разрядить накопившееся во мне раздражение, хотя, не скрою, поначалу он ничего, кроме неприязни во мне не вызвал.
Его зовут Егор. Я знаю его совсем недавно. Городок наш мал, и этот кабачок под названием «Уют» служит местом сбора для всех воевавших, а их, прошедших Афган, Карабах, Приднестровье, Абхазию и другие «горячие точки», здесь немало. Егор - абсолютно седой, даже, скорее, белый мужик, завсегдатай кафешки: когда бы я ни зашёл, он всегда сидит за крайним столом в углу с бокалом пива.
Я уже несколько раз пил с ним, и мне это не доставило удовольствия. Он входил в Афган одним из первых и во время боев в Кабуле потерял ногу. Его рассказы о том, что протез намного надёжнее, но нога болит точно в том месте, где осколок отсёк её, причём, болит нещадно, достали меня. Кость у него гноилась, доктора в госпитале чистили её несколько раз, и все они – доктора – большие сволочи! Странно, что его нога каким-то образом пережила роды его жены…
Он так же, как и вчера, и позавчера, и три дня назад сидит в своём углу, и мне ничего не остаётся, как сесть за стол рядом с ним.
- Здесь толстые стены и темно! – говорит он, поднимая бокал в знак приветствия, будто мы расстались минут пять назад… - Синдром беззащитности перед противником… Тараканий синдром… А у всех у нас – свои тараканы в голове… Без смеха! Телевизор и газеты притупляют и изнашивают нас. Я бы сказал, зомбируют, запуская в наши мозги дополнительные полчища тараканов. Как вы можете стать чутким, если каждый день смотрите в новостях и читаете об убийстве тысяч людей в разных уголках мира, видите это на фотографиях, — и это массовое убийство преподносится нам так, словно это какая-то удачная игра. Когда вы читаете о таком впервые, у вас, возможно, защемит сердце, но постоянное повторение отвратительной жестокости притупляет разум, вырабатывая иммунитет к безудержному варварству современного общества, вы не находите? Радио, журналы, кино постоянно испытывают наши чувства на гибкость! Нас постоянно чего-то заставляют, запугивают, втискивают в систему, как будто мы безмозглые одуванчики! И как мы можем посреди этого шума, спешки и ложных идеалов оставаться чуткими, нормальными людьми? Нет, Андрей, неправильно это!
Я молча пил холодное пиво. Мне вообще не хотелось разговаривать, а уж тем более, с ним. Потому что рано или поздно весь его монолог сведётся к ноге и её протезу. Но я ошибся.
- Вы молоды, Андрей! – продолжал он, и я вдруг пожалел о том, что как-то по пьяни представился ему. – Да! Вы молоды! Посмотрите вокруг! Все вежливо зарабатывают деньги! Для борьбы с этим злом нужно иметь молодость, а молодость уходит на приобретение ума и всего остального. И денег в том числе! Война отняла у нас с вами это время! И всё, в конечном счете, замыкается на этом, - в том самом круге, где вертятся деньги. И мы с вами не успели, да, не только я один! Андрей, вы оглянитесь вокруг: люди научились притворяться, что они счастливы, что они важные! Не верьте этому! Это клоунский приём! И чем более этот обман походит на правду, тем страшнее будут последствия!
Его кулак с грохотом опустился на столешницу, и я едва успел подхватить свой бокал, подпрыгнувший от удара.
- Вы посмотрите внимательно, Андрей! У вас две ноги, а у меня - одна! Зависть?! Зависти нет у меня! - он помахал своим прокуренным пальцем прямо перед моим носом. - Зависть — это религия серости, мой молодой друг! Она бодрит посредственные личности, прислушивается к снедающим их страстям и в итоге разлагает душу. Зависть нашептывает оправдания собственному убожеству и алчности, приравнивая их чуть ли не к добродетелям. Зависть внушает уверенность, будто небесные врата открыты лишь для неудачников, кто не оставил по себе достойного следа, ибо растратил жизнь на неприглядные попытки унизить других, отвергнуть и по возможности уничтожить более одаренных соплеменников по той единственной причине, что они таковы, как есть. Ведь на ярком фоне таких личностей, как мы с вами, особенно заметны духовная нищета, скудоумие и малодушие посредственных. Блажен тот, кого облаивают идиоты, ибо те не властны над своей душой. И вот эти потуги здесь выдаются за закономерности. Но! Сумасшедшему нормально быть сумасшедшим! Святые, заметьте, не смогли спасти мир, поскольку все их проповеди ни к чему не привели, кроме образования больших и маленьких сект, развесившихся на больших и малых крестах! А деньги… О, деньги, они как лекарство! Как галоперидол или клозарил! Они помогают, смягчают существование! Деньги удерживают человека от соскальзывания! Понимаете?! Я вам не надоел со всеми этими мудрствованиями?
- Конечно, нет, Егор! – я ещё больше, чем вчера считал этого человека странным. И опасным… - Продолжайте!
- Андрей, вы же не будете против, если я угощу вас бокалом пива? - он как-то странно посмотрел на меня. – Курите?
Егор протянул мне пачку чёрных сигарет, на которой я успел прочесть название – «SOBRANIE». Я закурил.
– Прекрасный табак! Знаете, Андрей, моя оторванная нога - это моя жизнь! Понимаете, - целая жизнь?!
Я поперхнулся дымом и закашлялся.
- Но что значит моя нога во временности человечества?! Ни – че – го! Щепки! Обратите внимание, - это очень важно: человеку нормально быть человеком! И нечего здесь придумывать! Верно?!
- Да! – говорю я, лишь бы что-то сказать.
- Мы с вами другие! – говорит он. – Не надо ничего придумывать! Иллюзии убивают настоящую жизнь! Семья, дети деньги – всё это выпивает нас, отодвигая настоящее! Понимаете?!
- Нет! – говорю я. – Не понимаю! При чём здесь ваша нога?!
- А вы думаете, Андрей, я понимаю?! Нет! Кругом ловушки! Это я знаю точно! В этом мире делается всё, чтобы человек как можно меньше успел побыть человеком! Как можно реже… Это трудно объяснить… Вы женаты, Андрей?!
- На сегодняшний день - в разводе. А это вам зачем?
- А затем, Андрей, что возможно, подчеркиваю, возможно, вы вообще не полюбите! Ну, так ведь бывает! Ну, не сможешь ты или не захочешь кому-то посвящать жизнь. А затем тебе, как и мне, исполнится сорок пять лет, и ты осознаешь, что уже не молод, и хор ангелов с лирами не спел тебе, и ты не прошествовал к алтарю по ковру из белых роз. Единственным доступным отмщением для тебя останется урвать у жизни наслаждение — удовольствия плоти, осязаемой и горячей, что испаряется быстрее любых добрых намерений. Одно лишь это подобно небесам в нашем поганом мире, где все обращается в тлен, начиная красотой и заканчивая памятью.
- Извините, Егор! – говорю я, поднимаясь. – У меня ещё куча дел. Вынужден откланяться.
Он схватил меня за рукав, перегнувшись через стол.
- Мне кажется, что вы много себе понапридумывали, Андрей! – заторопился Егор. – Откажитесь от всего этого! Попробуйте, во всяком случае! Я не знаю, что там у вас стряслось… На войне… Но, впрочем… Делайте как знаете…
Почему его словесный понос так угнетающе действует на меня? Я уже чувствую просто физический страх после его разглагольствований. Он несёт чушь, но его слова заставляют меня мучиться, переживать. Я иду и, против воли, обдумываю слова Егора. И прихожу к выводу, что его бессистемный, горячечный бред имеет под собой почву. И что не так уж он безумен - этот одноногий калека. Ведь к войне привыкнуть очень легко, - прав был серб-священник, впервые сказавший мне об этом. Но вот отвыкнуть - невероятно трудно. Я долго не мог приучить себя раздеваться перед сном, не мог просто так выглянуть в окно — обязательно становился сбоку, чтобы не попасть под огонь. Осталась привычка держать в доме внушительные запасы еды, спичек и пару пачек свечек. И ещё много ненужных военных привычек. И до сих пор меня мучает бессонница. Обязательно встаю в два-три часа ночи, курю и слушаю тишину.
На следующий день я снова иду в "Уют"... Странно, но я уже чувствую потребность в общении с ним.
- Эй! – кричит Егор, едва завидев меня на пороге «пивняка», и салютует бокалом пива. – Я уж подумал, ты не придёшь сегодня! Андрюха, как же я рад видеть тебя! Что будешь пить?! Надеюсь, сегодня ты выпьешь со мной чего-нибудь покрепче?
- Не кофе? – я улыбнулся ему, и мне почему-то стало легче. Не знаю, почему…
- Покрепче кофе! Садись, Андрюха, я сам всё принесу!
Он захромал к стойке, и его протез противно скрипел при каждом шаге.
В этот вечер мы напились с ним до чёртиков…
Гл. 18
Это сон, из которого невозможно вернуться!
Это зеркало, через которое приходишь к себе,
Чтобы здесь замереть и в прошлом проснуться,
В мутной заверти бури, как в том декабре…
А в том декабре я вижу окно, в котором свет.
Вижу дверь, в которую стучу: там есть песня, чтоб петь…
Там для жизни у меня - миллионы снов и лет
И мечты… Чтоб над гордыней и грязью взлететь!...
Я знаю, что и сам много сделал для того, чтобы терпению Наташки пришел конец. Но так уж устроена наша офицерская жизнь, что человек в моем положении порой не волен распоряжаться собой, и вынужден плыть по течению весьма бурной реки, именуемой коротким, как выстрел, словом «война»… Ведь только на войне понимаешь бессмысленность понятия «время проходит». Время проходит?! Нет, братишки, время вечно! Проходишь ты…
Наверно, никогда не забыть мне тот яростный бой в горном селении, в ходе которого я практически попрощался с жизнью. Несмотря на уверения старейшин и муллы в том, что они прогнали боевиков, те, на самом деле, никуда не ушли, а «зашкерились» в подвалах и заняли господствующие высоты. Командующий операцией все же проявил мудрость и не послал в селение войска, а, чтобы убедиться в правдивости слов стариков, отправил туда мою разведроту. На разведку…
Соблюдая все меры предосторожности, мы медленно втягивались в селение, на узких улочках которого не было ни одной живой души. Я по опыту знал, чем это чревато, и передал по рации в штаб, что возможно боестолкновение. «Не паникуй раньше времени!» - это мне ответил сам командующий…
Еще на подходе к селению природа приготовила для нас неприятный сюрприз – начался дождь, который усиливался по мере того, как мы приближались к крайним домам. Нас запустили в центр селения – мы дошли до майдана, по обе стороны которого располагались двухэтажное административное здание с небольшим сквером около него, напротив – магазин и школа. За школой высились минареты мечети.
Разведчики, рассредоточившись вдоль заборов, растекались по майдану, прижимаясь к строениям.
Неожиданно через улицу, прихрамывая, рванула, повизгивая от страха, худая, облезлая собака. У кого из бойцов не выдержали нервы, и тишину вспорола короткая очередь. Собака кувыркнулась через голову и забилась в судорогах…
Шедший впереди командир взвода Николаев вскинул к плечу правую руку, сжатую в кулак. Все замерли, прислушиваясь, хотя за шумом дождя ничего слышно не было. Но что-то же он услышал…
И в этот миг раздался одиночный выстрел. Лейтенант обвалился в грязь, как будто у него сразу сломались все кости. Я давно воевал и знал, что так бывает, когда человек умирает сразу.
А еще через секунду по нам били в упор десятки стволов. С разных сторон ударили пулеметы, разрывая в клочья слабую человеческую плоть.
Несколько бойцов ринулись в магазин, надеясь укрыться за его стенами, но строение оказалось заминированным. Внутри глухо бухнуло, а затем крыша медленно поднялась, выпустив из щелей выхлоп огня, и магазин с грохотом развалился, похоронив разведчиков под своими руинами.
Капитан Самойлов из разведотдела группировки, пока я под огнем разбивал бойцов на группы, вжавшись в мелкий проем калитки, матом орал в рацию, требуя огневой поддержки. Но получил приказ на отход.
- Какой отход?! – орал капитан. – Отступать некуда – вся улица простреливается сквозняком!
- Капитан, побереги нервы! – сказал я. – Нужно рывком уходить в здание администрации. А вторую группу я отправляю в школу. Давай, командуй второй группой, капитан!
Вышибив с ходу дверь, мы ворвались в здание, занимая позиции у окон. Очень кстати территория перед зданием и само здание администрации оказались для пулеметов врага «мертвой зоной». Но справа и слева вдоль улицы зона была действительно мертвая. В буквальном смысле…
Я ушел на второй этаж и, вооружившись биноклем, осмотрел улицу, зафиксировав четверых наших, не подававших признаков жизни. Боевики явно осмелели, видя только мертвых бойцов на площади, и, прекратив огонь, короткими перебежками стали подтягиваться с дальних позиций поближе к майдану. Расстояние для стрельбы по движущимся мишеням было еще великовато, поэтому никто из разведчиков не стрелял, ожидая команды.
Когда первая волна атакующих пошла через площадь, я крикнул «огонь», и свалил чернобородого боевика с рацией на плечевом ремне разгрузки и перекинутым через шею ремешком бинокля, рассудив, что именно он командует штурмом, так как последний еще и вооружен был Стечкиным - излюбленным оружием чеченских командармов, плативших за пистолет любые деньги.
Боевика тут же подхватили под руки подчиненные, с явным намерением вынести его с поля боя, но тут же все полегли под пулями разведчиков.
Подпустив «духов» поближе, басовито зарычал «Утес», рассыпая веером тяжелые остроконечные пули, способные пробить броню боевых машин.
Атака духов захлебнулась. Набегавшие из окрестных дворов боевики вовремя успели убраться восвояси. Упавшие же под огнем на мокрую землю, прячась за телами погибших, вяло постреливали, не решаясь подняться. Их выбили снайперы.
Я сменил опустевший магазин автомата и услышал в наушнике хриплый голос командира 2-о взвода Дрокова:
- Командир, «духи» лезут со стороны мечети, затаренные «Мухами»!
Я покинул свой пост и направился к торцевой части здания, где держала оборону группа лейтенанта Дрокова.
Выпущенный из гранатомета заряд, прилетев в угол между двумя этажами, врубился в плиту перекрытия, обрушивая ее. Я не дошел до места попадания пару шагов... Прямо под моими ногами пол вдруг вспучился и разлетелся во все стороны клочьями разорванного бетона и кусками арматуры. Горячая тугая волна ударила меня по голове со страшной силой, мгновенно погрузив в невыносимо черную, взорвавшуюся вспышкой резкой дикой боли, темноту. Осколки бетона и ржавые куски арматуры лавиной обрушились на меня, рассекая одежду и живую плоть смертоносной бездушной массой, как пушинку швырнув тело в невесомость…
Потом я увидел, что лечу… Лечу легко и бесстрашно. Сознание вдруг ожило и отказывалось верить, что это конец…
Я видел, как медленно приближается земля. Видел даже мелкие камни на ней, видел каждую былиночку, покрытую бисером дождя.
Я увидел, как на земле, прямо подо мной вспушилось грязное серо-желтое рваное облако, которое вдруг превратилось в огненную астру, брызнувшую тысячами мелких зазубренных кусочков металла. Один из них пролетел так близко, что обдал лицо горячим потоком и оцарапал скулу.
Земля теперь была совсем близко…
Помимо моей воли, организм сам сгруппировал тело в полете, уйдя в кувырок над самой землей, погасил инерцию падения и размазал ее по земле. Я небольно приложился щекой к колючим камням и тронутой желтизной траве, покрытой мелкими, ослепительно сверкающими - до режущей боли в глазах, каплями…
Я никогда не думал, что эта выстоявшая в утренних заморозках и прибитая холодным дождем трава может пахнуть так вкусно… Жизнью…
И только теперь ко мне пришла боль. Она прокатилась по всему телу, нещадно рванув каждый нерв. Лишь потому, что почувствовал эту невыносимую боль, я понял, что еще жив.
С трудом приподняв тяжелую, наполненную резкими сполохами боли голову, сквозь застилающую глаза мутную пелену, я увидел своих пацанов, которые стягивались вокруг. Я заворожено смотрел, как беззвучно подрагивают в их руках стволы, выплевывая выхлопы дымков, как веером разлетаются стреляные гильзы, выбрасываемые резкими движениями затворов, и падают на мой дымящийся бушлат...
Затем снова возникло ощущение полета. Глаза открыть я уже не смог - веки, залитые запекшейся кровью, не позволили мне сделать это, но по резким, дергающим все тело рывкам, я понял, что меня несут несколько человек, бегом перемещаясь по неровностям почвы. Это движение вновь стегануло мое тело дикой болью, и я почувствовал, как медленно угасает сознание…
Потом были долгих восемь месяцев госпиталей… Из окружного госпиталя, подлечив тело, меня отправили в Москву, чтобы долечивать голову.
Сознание приходило ко мне ненадолго, урывками. И тогда я видел белый потолок над головой и штатив с какими-то приборами слева от себя. Потом мозг снова погружался во мрак. Эти путешествия сознания туда и обратно изводили. Я силился вспомнить что-то очень важное, но перерывы в сознании не давали мне сосредоточиться. Каким-то краем мозга я понимал, что все больше и больше времени провожу на той, другой стороне, и это пугало, - я опасался, что однажды могу просто не вернуться в светлый мир… И так и не вспомню то, о чем должен был помнить всегда.
Приходили люди в белых халатах, что-то делали с моей головой, а я безучастно смотрел на них, ибо они не могли мне помочь вспомнить. После их ухода на некоторое время мне становилось легче, и я созерцал бездушный потолок, будто он что-то мог мне подсказать, а потом снова накатывала мгла, погружая меня в небытие.
В какой-то момент я вдруг осознал, что моя правая рука оживает. Еще не веря своим ощущениям, я сжал и разжал пальцы… Сомнений не было, - рука работала! Утром вокруг меня забегали, захлопотали люди в белых халатах, раз за разом заставляя меня сжимать пальцы в кулак…
А вечером того же дня я вспомнил! Перед моим взором возникла Наташка – праздничная, сияющая. И я, как мог, жестами показал медсестре, что хочу писать, и она принесла лист бумаги, прикрепленный к картонке, и ручку. Но… Писать я, конечно, не смог.
Прошло еще два месяца, прежде чем ко мне полностью вернулась способность двигать уже обеими руками, но говорить я еще не мог. И я стал писать… По два предложения в день.
«Любимая, я понимаю, что однажды могу уйти безвозвратно в черную пустоту, которая так часто поглощает меня. Я бесконечно благодарен тебе за все, что было и еще будет у нас с тобой, за то, что ты сейчас ждешь меня. Если завтра я все же уйду, Наташенька, и не буду в состоянии сказать, хотя бы в последний раз, что я люблю тебя, тебе передадут это письмо, и ты будешь знать, что я прошу у Господа только одного: чтобы ты была счастлива, чтобы все, о чем ты мечтаешь, стало реальностью, и, хотя со временем ты меня забудешь, хочу, чтобы однажды ты поняла, как сильно я тебя любил…»
Я знаю, что и сам много сделал для того, чтобы терпению Наташки пришел конец. Но так уж устроена наша офицерская жизнь, что человек в моем положении порой не волен распоряжаться собой, и вынужден плыть по течению весьма бурной реки, именуемой коротким, как выстрел, словом «война»… Ведь только на войне понимаешь бессмысленность понятия «время проходит». Время проходит?! Нет, братишки, время вечно! Проходишь ты…
Наверно, никогда не забыть мне тот яростный бой в горном селении, в ходе которого я практически попрощался с жизнью. Несмотря на уверения старейшин и муллы в том, что они прогнали боевиков, те, на самом деле, никуда не ушли, а «зашкерились» в подвалах и заняли господствующие высоты. Командующий операцией все же проявил мудрость и не послал в селение войска, а, чтобы убедиться в правдивости слов стариков, отправил туда мою разведроту. На разведку…
Соблюдая все меры предосторожности, мы медленно втягивались в селение, на узких улочках которого не было ни одной живой души. Я по опыту знал, чем это чревато, и передал по рации в штаб, что возможно боестолкновение. «Не паникуй раньше времени!» - это мне ответил сам командующий…
Еще на подходе к селению природа приготовила для нас неприятный сюрприз – начался дождь, который усиливался по мере того, как мы приближались к крайним домам. Нас запустили в центр селения – мы дошли до майдана, по обе стороны которого располагались двухэтажное административное здание с небольшим сквером около него, напротив – магазин и школа. За школой высились минареты мечети.
Разведчики, рассредоточившись вдоль заборов, растекались по майдану, прижимаясь к строениям.
Неожиданно через улицу, прихрамывая, рванула, повизгивая от страха, худая, облезлая собака. У кого из бойцов не выдержали нервы, и тишину вспорола короткая очередь. Собака кувыркнулась через голову и забилась в судорогах…
Шедший впереди командир взвода Николаев вскинул к плечу правую руку, сжатую в кулак. Все замерли, прислушиваясь, хотя за шумом дождя ничего слышно не было. Но что-то же он услышал…
И в этот миг раздался одиночный выстрел. Лейтенант обвалился в грязь, как будто у него сразу сломались все кости. Я давно воевал и знал, что так бывает, когда человек умирает сразу.
А еще через секунду по нам били в упор десятки стволов. С разных сторон ударили пулеметы, разрывая в клочья слабую человеческую плоть.
Несколько бойцов ринулись в магазин, надеясь укрыться за его стенами, но строение оказалось заминированным. Внутри глухо бухнуло, а затем крыша медленно поднялась, выпустив из щелей выхлоп огня, и магазин с грохотом развалился, похоронив разведчиков под своими руинами.
Капитан Самойлов из разведотдела группировки, пока я под огнем разбивал бойцов на группы, вжавшись в мелкий проем калитки, матом орал в рацию, требуя огневой поддержки. Но получил приказ на отход.
- Какой отход?! – орал капитан. – Отступать некуда – вся улица простреливается сквозняком!
- Капитан, побереги нервы! – сказал я. – Нужно рывком уходить в здание администрации. А вторую группу я отправляю в школу. Давай, командуй второй группой, капитан!
Вышибив с ходу дверь, мы ворвались в здание, занимая позиции у окон. Очень кстати территория перед зданием и само здание администрации оказались для пулеметов врага «мертвой зоной». Но справа и слева вдоль улицы зона была действительно мертвая. В буквальном смысле…
Я ушел на второй этаж и, вооружившись биноклем, осмотрел улицу, зафиксировав четверых наших, не подававших признаков жизни. Боевики явно осмелели, видя только мертвых бойцов на площади, и, прекратив огонь, короткими перебежками стали подтягиваться с дальних позиций поближе к майдану. Расстояние для стрельбы по движущимся мишеням было еще великовато, поэтому никто из разведчиков не стрелял, ожидая команды.
Когда первая волна атакующих пошла через площадь, я крикнул «огонь», и свалил чернобородого боевика с рацией на плечевом ремне разгрузки и перекинутым через шею ремешком бинокля, рассудив, что именно он командует штурмом, так как последний еще и вооружен был Стечкиным - излюбленным оружием чеченских командармов, плативших за пистолет любые деньги.
Боевика тут же подхватили под руки подчиненные, с явным намерением вынести его с поля боя, но тут же все полегли под пулями разведчиков.
Подпустив «духов» поближе, басовито зарычал «Утес», рассыпая веером тяжелые остроконечные пули, способные пробить броню боевых машин.
Атака духов захлебнулась. Набегавшие из окрестных дворов боевики вовремя успели убраться восвояси. Упавшие же под огнем на мокрую землю, прячась за телами погибших, вяло постреливали, не решаясь подняться. Их выбили снайперы.
Я сменил опустевший магазин автомата и услышал в наушнике хриплый голос командира 2-о взвода Дрокова:
- Командир, «духи» лезут со стороны мечети, затаренные «Мухами»!
Я покинул свой пост и направился к торцевой части здания, где держала оборону группа лейтенанта Дрокова.
Выпущенный из гранатомета заряд, прилетев в угол между двумя этажами, врубился в плиту перекрытия, обрушивая ее. Я не дошел до места попадания пару шагов... Прямо под моими ногами пол вдруг вспучился и разлетелся во все стороны клочьями разорванного бетона и кусками арматуры. Горячая тугая волна ударила меня по голове со страшной силой, мгновенно погрузив в невыносимо черную, взорвавшуюся вспышкой резкой дикой боли, темноту. Осколки бетона и ржавые куски арматуры лавиной обрушились на меня, рассекая одежду и живую плоть смертоносной бездушной массой, как пушинку швырнув тело в невесомость…
Потом я увидел, что лечу… Лечу легко и бесстрашно. Сознание вдруг ожило и отказывалось верить, что это конец…
Я видел, как медленно приближается земля. Видел даже мелкие камни на ней, видел каждую былиночку, покрытую бисером дождя.
Я увидел, как на земле, прямо подо мной вспушилось грязное серо-желтое рваное облако, которое вдруг превратилось в огненную астру, брызнувшую тысячами мелких зазубренных кусочков металла. Один из них пролетел так близко, что обдал лицо горячим потоком и оцарапал скулу.
Земля теперь была совсем близко…
Помимо моей воли, организм сам сгруппировал тело в полете, уйдя в кувырок над самой землей, погасил инерцию падения и размазал ее по земле. Я небольно приложился щекой к колючим камням и тронутой желтизной траве, покрытой мелкими, ослепительно сверкающими - до режущей боли в глазах, каплями…
Я никогда не думал, что эта выстоявшая в утренних заморозках и прибитая холодным дождем трава может пахнуть так вкусно… Жизнью…
И только теперь ко мне пришла боль. Она прокатилась по всему телу, нещадно рванув каждый нерв. Лишь потому, что почувствовал эту невыносимую боль, я понял, что еще жив.
С трудом приподняв тяжелую, наполненную резкими сполохами боли голову, сквозь застилающую глаза мутную пелену, я увидел своих пацанов, которые стягивались вокруг. Я заворожено смотрел, как беззвучно подрагивают в их руках стволы, выплевывая выхлопы дымков, как веером разлетаются стреляные гильзы, выбрасываемые резкими движениями затворов, и падают на мой дымящийся бушлат...
Затем снова возникло ощущение полета. Глаза открыть я уже не смог - веки, залитые запекшейся кровью, не позволили мне сделать это, но по резким, дергающим все тело рывкам, я понял, что меня несут несколько человек, бегом перемещаясь по неровностям почвы. Это движение вновь стегануло мое тело дикой болью, и я почувствовал, как медленно угасает сознание…
Потом были долгих восемь месяцев госпиталей… Из окружного госпиталя, подлечив тело, меня отправили в Москву, чтобы долечивать голову.
Сознание приходило ко мне ненадолго, урывками. И тогда я видел белый потолок над головой и штатив с какими-то приборами слева от себя. Потом мозг снова погружался во мрак. Эти путешествия сознания туда и обратно изводили. Я силился вспомнить что-то очень важное, но перерывы в сознании не давали мне сосредоточиться. Каким-то краем мозга я понимал, что все больше и больше времени провожу на той, другой стороне, и это пугало, - я опасался, что однажды могу просто не вернуться в светлый мир… И так и не вспомню то, о чем должен был помнить всегда.
Приходили люди в белых халатах, что-то делали с моей головой, а я безучастно смотрел на них, ибо они не могли мне помочь вспомнить. После их ухода на некоторое время мне становилось легче, и я созерцал бездушный потолок, будто он что-то мог мне подсказать, а потом снова накатывала мгла, погружая меня в небытие.
В какой-то момент я вдруг осознал, что моя правая рука оживает. Еще не веря своим ощущениям, я сжал и разжал пальцы… Сомнений не было, - рука работала! Утром вокруг меня забегали, захлопотали люди в белых халатах, раз за разом заставляя меня сжимать пальцы в кулак…
А вечером того же дня я вспомнил! Перед моим взором возникла Наташка – праздничная, сияющая. И я, как мог, жестами показал медсестре, что хочу писать, и она принесла лист бумаги, прикрепленный к картонке, и ручку. Но… Писать я, конечно, не смог.
Прошло еще два месяца, прежде чем ко мне полностью вернулась способность двигать уже обеими руками, но говорить я еще не мог. И я стал писать… По два предложения в день.
Гл. 19
Я вспоминал тебя в руинах рваных,
Простреливаемых ночи напролет.
Я помнил ночи той пьянящую нирвану,
Полет сердец и звезд ночной полет.
Я вспоминал тебя в палатах госпитальных
В крови, в бинтах, на грязных простынях.
Цветочком чистым на лугу в росе хрустальной.
Ты ангелом любви в моих парила снах...
Тогда я еще не знал, что моя любимая не стала меня дожидаться. Что она снова живет с Валентином, воспитывает дочь и нашла себе достойное занятие - ударилась в бизнес. Так вот бывает в нашей беспокойной жизни: для меня Наташа — это неземная страсть и любовь всей жизни, а для Валентина — просто жена! Лишь узнав о том, что она вернулась к Валентину, я понял, насколько опасное это дело — к кому-то привязываться. С ума сойти, до чего это больно! Больно от одного только страха потерять того, кого любишь. И это нельзя сравнить с болью физической, с которой я уже сроднился, - это гораздо больнее… И тогда я осознал, что законы гражданской жизни отличны от наших. На "гражданке" человек всё делает наоборот: спешит стать взрослым, чтобы потом горько вздыхать о прошедшем детстве; тратит здоровье на то, чтобы заработать как можно больше денег, а потом тратит эти деньги на то, чтобы поправить здоровье; мечтает о будущем с таким нетерпением, что пренебрегает настоящим, из-за чего не имеет ни настоящего, ни будущего. Словом, живет так, будто никогда не умрет, и умирает так, словно никогда и не жил. И еще, - в гражданской жизни человек никому не нужен именно в тот момент, когда ему очень нужна поддержка. Здесь, вне армии, ты вообще никому не нужен. И потому особенно остро начинаешь ощущать своё одиночество, которое со временем становится невыносимым, ибо медленно убивает тебя...
А в нашей – военной жизни ты нужен всегда. Ибо офицер – это надежда и опора не только для солдат, которые тебе подчинены, но и, не побоюсь обвинения в высокопарности этих слов, - для Отчизны, которой ты присягнул на верность. Поэтому я решил служить до конца, каким бы печальным он не был. Хотя, конечно, я рассчитывал остаться в живых – с моим-то опытом.
Меня всё ещё донимали головные боли и постоянный звон в ушах. Иногда я терял ориентацию, возникало сильное головокружение, и я падал на ровном месте. Но я упорно выполнял все врачебные назначения, и очень медленно мой израненный в боях организм восставливался. И всё же самое трудное было – обмануть врачей, убедить их в том, что я вполне здоров и готов выполнять обязанности воинской службы. Не знаю, как это получилось, вероятно, кто-то из моих высоких командиров замолвил словечко, но я все-таки успешно прошел военно-врачебную комиссию и вернулся в свой отряд. Отказавшись от реабилитационного отпуска, я уехал в Чечню, к своим разведчикам, к привычной для меня работе…
Конечно, я хотел увидеть Наташу, наконец-то обнять её, прикоснуться губами к губам, рассказать о том, как вспоминал её милый образ в перерывах между боями... Но!.. Но глядя на себя в зеркало, из глубины которого выплывало моё измождённое лицо с тёмными кругами вокруг глаз, абсолютно седым ёжиком волос и исхудавшее тело, на котором мешком висел китель, я думал о том, что мой вид только испугает её и оттолкнет уже окончательно.
Первые два месяца в отряде я, можно сказать, долечивался. Командование временно поставило меня на должность старшего офицера оперативного отделения и усадило за планирование спецопераций. Что ж, спецоперации - это был мой "конёк", и я без особого напряжения справлялся с новыми для меня обазанностями, с тоской провожая на "спецухи" разведчиков, многие из которых прошли вместе со мной тысячи вёрст войны, начиная с Югославии. За это время я пришёл в рабочее состояние - хорошо питался, упорно занимался восстановлением физической формы, регулярно совершал всё более длинные пробежки, через день "качал" мышцы и от души лупил боксёрскую грушу.
Два месяца пролетели, как один день, и я наконец вернулся к боевой работе.
Без малого четыре месяца военная судьбина таскала меня по горам, и право на отдых в виде внеочероедного отпуска мне дал случай, пожалуй, один из самых тягостных и горестных в моей жизни. Но я ещё не знал, что дома меня ждёт сюрприз, не менее горестный…
Приехав в город, ставший мне уже родным, я забросил сумку в своё холостяцкое жилье, загрузил стиральную машинку прегрязным солдатским тряпьем и, почему-то дрожащим пальцем набрал номер Наташи. Ответил мне... Валентин. Не спрашивая, кто звонит, он скороговоркой протарахтел: "Здравствуйте! Наташа сейчас принимает душ. Она перезвонит вам!" Не дожидаясь вопросов с его стороны, я отключился. Опустошенный и придавленный неожиданным событием, я плюхнулся в кресло и сжал руками виски...
Что ж... Всё ведь закономерно: меня не было почти три года, и всё это время Наташа ничего не знала обо мне. Да, я дрожащей рукой накарябал ей письмо из госпиталя, но отправить его медсёстры не могли, поскольку я имя-то своё вспоминал через раз, а уж Наташкин адрес... То письмо и по сей день лежит в моей полевой сумке, и я пожалел почему-то, что не взял его с собой и вдруг подумал, что наша игра в жизнь была в буквальном смысле игрой на поражение. И слава богу, наверное. Если б мы не проигрывали, она бы длилась бесконечно, а в бесконечной игре нет никакого смысла. Может, у нас и правда нет и не было никакого выбора? Может, то, что остается с нами в итоге, предписано свыше, а мы лишь делаем вид, будто из чего-то там выбираем? И вся эта „свобода выбора“ — только иллюзия?
Наверно, так - подумал я, уже понимая, что любовь моя фатальна, что люблю я Наташу любовью, страшной и неудержимой, необузданной, как лавина в весенних горах. Плохо представляя, что с этим делать дальше, я впал в дикую, черную меланхолию...
Двое суток я урывками спал в кресле и, выходя на балкон, курил одну сигарету за другой. В эти бесконечные минуты, складывающиеся в часы, только тиканье часов на полке напоминало о времени, а треск цикад под балконом — об огромном сумрачном мире. Если бы не эти скудные звуки, то могло бы показаться, что весь мир безвозвратно канул в ночи. Никогда ещё не было мне так больно, как в этот раз. Она ведь и раньше уходила к своему законному мужу, а я, ослеплённый войной, закрывал на это глаза, воспринимая наши греховные встречи, как что-то само собой разумеющееся. Но так ведь не должно быть! Она женщина! Ей нужны внимание и забота! Ей нужны красивые слова и поступки. А что дал ей ты?! Несколько случайных встреч? И всё?!
Конечно же, какое-то время она ждала... Но переносить одиночество, видимо стало совсем невмоготу, и Наташа вернулась к мужу, который всё знал о наших встречах и прощал супруге этот грех. Чего это ему стоило, знает только Валентин - этот увалень, отдававший Наташе и Даше свою жизнь с таким же мужеством и терпением, с какими Андрей воевал за своё Отечество. Ставить между ними знак равенства никто не будет, но может быть, это и есть настоящая любовь? Любовь к своей семье... В сущности, Валентин отказался от своих выдуманных идеалов, от своей жизни ради семейного счастья — и это, вероятно, лучшая из всех его побед!
На третий день метаний и тягостных дум я понял, что ещё немного бессоницы с кипятком кипящих мыслей и переживанипй в голове, и у меня "поедет крыша"... Надо было срочно сменить обстановку, и я неожиданно подумал о Егоре: вдруг его разговоры о потерянной ноге отвлекут меня и принесут какое-то облегчение. Я понял, что мне надо срочно отправляться в "Уют"!
Гл. 20
И снова город. Фейерверк цветет,
Предпраздничье гудит, как улей.
Стреляет в небо обезумевший народ,
И свищут пули...
И никому нет дела до меня,
И мне до них нет дела тоже!
Здесь все прохожие на линии огня.
И я прохожий...
Как же я мечтал там, в Чечне выпить кружку холодного нефильтрованного зеленокумского пивка! Иногда у меня даже скулы сводило, когда я, грязный, насквозь пропотевший, пропахший кровью, порохом и толом, представлял себе запотевший бокал на столе и пару воблочек рядом с ним…
И вот «сбылась мечта идиота»!
Открыв дверь кафе, я сразу увидел его на привычном месте. Егор сидел, понурив голову, покуривая, как обычно, свое черное «sobranie», а перед ним стояли в ряд, словно солдаты в шеренге, пустые бокалы из-под пива…
- О-о, Андрюха! – заорал Егор, едва я ступил за порог «Уюта». – Как же давно тебя не было здесь! Я уж, грешным делом, подумал…
Он осекся, прикрыв рот рукой.
- Что я погиб в чеченских горах, не простившись с тобой?! - продолжил я, его мысль, усаживаясь напротив. – Не дождешься! Двадцать суток на спецоперации были в горах. Без передыха. Устал, не передать словами…
Я кивнул головой буфетчице Ольге, и она, выудив из морозилки заиндевелый бокал, зажурчала пивом из сверкающего бронзой краника. Я с вожделением, глотая тягучую слюну, смотрел на наполняющийся пивом сосуд, предвкушая удовольствие, с которым сейчас опорожню его до дна.
- Тебе снился дурной сон! – палец Егора вдруг обличающе уперся в мою грудь, ломая мой пивной настрой. – Тяжелый сон! Но ты…
- Да, старик! – я перебил его, опасаясь, что он очень быстро сведет весь разговор к своей ноге. А мне нужно было выговориться. – Это было там, в горах, за пять суток до того, как нас, уже потерявших надежду вырваться из цепких объятий смерти, удалось эвакуировать вертолетами. В тот день после затяжного боя с преследовавшим нас отрядом духов, мы каким-то чудом оторвались от них, уйдя в глухой отросток ущелья, который даже на карте не был обозначен. Выставив боевое охранение, мы рухнули на спальники, проваливаясь в сон, как в омут. И вот тут-то мне и приснилось…
- Расскажи! – потребовал Егор. – Ты же знаешь, я могу толковать подобные вещи. У меня есть способности…
- Тебе не придется ничего толковать, - сказал я, - ибо все, что мне приснилось, не могло не оказаться пророческим. Я увидел… На пороге старого бабушкиного дома, где прошло мое детство, со свечой в руках стояла моя мать в белых одеждах. Ее тень протянулась вверх по стене и, перегнувшись, легла на потолок, но потолочные балки сломали ее, будто перебили ей кости. Она протянула ко мне руки, и пламя свечи затрепетало, забилось в конвульсиях.
- Мама, уйди, пожалуйста! – взмолился я. – Мне и так тяжело, а тут еще ты…
- Ах, как нехорошо!.. – тихо, словно разговаривая сам с собой, произнес Егор.
Но я не слышал его…
- Она шагнула ко мне, и свеча, дернувшись слабеньким язычком пламени в последний раз, погасла, Я больше не видел маму, видел только смутно белеющий во тьме силуэт. Но я слышал! Слышал, как мама заплакала. Она плакала, и плач ее вплетался в шелест дождя. Потом где-то далеко стали отбивать бой куранты. Они били беспрерывно, снова и снова, будто между ударом и ударом не пролетало и секунды. Понимаешь?
Егор, напряженно глядевший на меня во время моего рассказа, утвердительно кивнул головой, хотя мне вовсе не нужно было от него подтверждения. Или соболезнования…
- Потом я понял, что они отсчитывали – эти куранты… Когда мы уже вернулись в пункт временной дислокации… Там… Там меня ждала телеграмма от родственников. Мама умерла в тот день и час, когда приснилась мне. Я подсчитал. И на похороны я не попал, как ты уже понял. Ее похоронили, когда я еще был в горах Чечни. Командир дал мне пять суток отпуска, и я побывал на ее могиле через неделю после того, как ее гроб опустили в землю. Там стоит простой деревянный крест и было много цветов – мою маму любили, она всю жизнь проработала учительницей. И я подумал… Если бы я не прогнал ее тогда… Во сне… Могло ли статься…
- Не могло, Андрюха! – твердо сказал Егор. – Не могло! Выбрось эти глупости из головы! Она приходила к тебе проститься. В последний раз посмотреть на тебя. Ты не мог ничего изменить. Потому что мы другие, и наши сны другие. Пророческие. Но как же, наверно, счастливы те, чья жизнь проходит без страха, без ужасов войны, для которых сон является благословением ночи и не приносит ничего, кроме сладких сновидений! Но не стоит им завидовать, Андрей! Мы не выбираем свою жизнь, мы приходим в нее солдатами. И это она нас выбирает.
- Да?! А я всегда считал, что это я сам выбрал профессию офицера – защитника Отечества! – я подивился тому, как ловко Егор сменил тему разговора, уводя его от смерти моей мамы…
- Да, нет же! – горячо воскликнул Егор. - Многие полагают, будто суть состоит в том, что можно однажды выбрать профессию офицера и обучиться ей. И выбирают, клянусь тебе, сам видел не раз. Но что из этого получилось? А?! Пшик! Разве можно выбирать между спокойной жизнью, скажем, бухгалтера и ежедневным риском офицера, уходящего на смерть?! Разве наш выбор — это не молния, которая поражает тебя вдруг, пригвождает к земле посреди двора?! Не выбирают же ливень, который обрушивается на головы людей, выходящих из кинотеатра, и вмиг они уже мокрые до нитки! Нет, дорогой мой друг, это выше нас, и это кто-то решает за нас. Мы уходим воевать, и погибаем там, на войне, и калечимся, и теряем друзей. И, все равно, гордимся собой! И я горжусь тобой, Андрей! И завидую тебе!.. Ведь что я теперь?.. Вместе с моей ногой ушла и моя жизнь… А ведь многие вообще не ценят то, что имеют! Будь у меня сейчас две ноги – я ого-го! Я бы!.. А тут, блин, только и слышишь — у кого-то хлеб черствый, а у кого-то бриллианты мелкие. Ну, надо же! Цените что имеете, черти!
Егор ухватил сильными пальцами кружку и долго пил пиво, выцеживая его маленькими глотками. А я молча смотрел, как мерно двигается в такт глоткам его кадык…
Господи, ведь то, что говорит Егор, перескакивая с мысли на мысль, – этот бессвязный бред… Порой мне кажется, что это речи сумасшедшего. Ну, или полусумасшедшего… Иногда его речи просто утомляют меня, раздражают своей сумбурностью. Но иногда я чувствую, как его слова елеем наполняют мою душу, утешая и успокаивая. Может, я уже и сам стал полусумасшедшим?..
- И это все город – о-о, как же я ненавижу его! – Егор с грохотом опустил на стол пустой бокал. – Город страшен, Андрей, хоть ты, наверно, будешь со мной спорить по этому поводу. Но, поверь! Он страшен, ибо разрушает все и всех, и меня, в том числе. Он пожирает меня потихоньку, сладострастно, перетирает меж своих ярких огней и бумажных скатертей, заляпанных винными и пивными пятнами и жиром от шашлыков; он меня сжигает своим смрадным огнём, что вырывается в ночи из съеденных временем и непогодой подъездов и провонявшихся мочой подворотен. Поскольку ничто, Андрюха, так не тяготит нас - воинов, как наступающий вслед за бурей страшных военных событий мертвый покой бездействия — та спокойная ясность, где уже нет места ни страху, ни отваге, ни надежде… Все, братишка, заканчивается для нас в тот день, когда мы думаем, что пришли с войны!
- Мы думаем? – переспросил я. – Или мы приходим? Ты же вот пришел с войны когда-то! Или думаешь, что пришел?
- Нет, черт тебя забери! – Егор в ярости заскрипел зубами. – Я думал, что я пришел! Но я не пришел! Я остался там! В Афгане! Более того, я мертв! Что ты так удивленно смотришь на меня?! Да, я мертв! И ты мертв! Мы - офицеры погибаем вместе с первым нашим подчиненным, павшим в бою. Только до поры не знаем об этом. Ты, Андрюха, сейчас можешь этого не понять, прости. Ты поймешь, когда снимешь офицерский китель навсегда и повесишь его пылиться на вешалку. И изредка, протирая пыль с золотых погон, ты будешь думать о том, что погиб еще тогда, в своем первом бою… Вот ты, Андрюха, ты боишься?!
Я удивленно воззрился на Егора, - настолько неожиданно прозвучал его вопрос…
- Ну, чего молчишь? Скажи, ты хоть чего-нибудь боишься?!
- Да, наверно боюсь, - отвечаю я. — Я боюсь потерять близких людей. Теперь, правда, только одного человека – мою Наташку. Боюсь воспоминаний, которые, словно петля на шее, постепенно убивают. А еще я боюсь обнять человека, даже знакомого… А вдруг он, пока я его обнимаю, вонзит мне нож в спину…
- А я что говорю! – вскричал Егор. – Ну, теперь ты понял?! Ничего же не изменилось, Андрей! Толпы чужих людей вокруг, и все учат тебя, как жить и что делать. И все при этом лгут. Мы лицемеры, Андрюха! Мы требуем бескорыстия от других, но это ведь чудовищная провокация: мы хотим, чтобы они пожертвовали своими желаниями ради наших. С какой это стати?! Мы смотрим друг на друга, как бы со стороны… Мы отстраненные созерцатели! Понимаешь?! А мне порою кажется, что между двумя людьми, разбивающими друг другу морды в кровь, больше взаимопонимания, чем между теми, кто смотрит друг на друга вот так, со стороны. Но так же не должно быть!
Егор снова грохнул кулаком по столу, благо Ольга успела до этого убрать порожние бокалы.
- И вот, мы приходим к тому, что у тебя, Андрюха, нет подходящего человека, у которого можно поплакать на плече. Ну, кроме меня, конечно! У тебя есть я, Андрей, но ведь другие плачут, прислоняясь к деревянной двери! Дверь хотя и не утешает, но зато не сует в нос рецепты, как надо жить, и не читает морали. У двери куда больше такта, чем у некоторых людей. Понимаешь, о чем я?!
- Егор, иногда тебя трудно понять, - я решаюсь сказать правду, чтобы хоть немного приостановить трудноперевариваемый словесный поток собеседника. Я ошибся…
- Ты никогда ничего не говорил мне о своей личной жизни! – Егор бесцеремонно перебивает меня. – А зря! Я должен открыть тебе глаза: опасность таится в том, что порой мы обожествляем боль, даём ей имя человека, и потом думаем о ней непрестанно. И страдаем, и болеем ею, начиная сходить с ума! Потому что тот, кто несет в себе солнце, способен зажечь всех вокруг. Тот же, в ком пылает костер, хотя бы и яркий, зажигает лишь тех, кто рядом. И они, в итоге, сгорают дотла! Ты не должен играть в этом пионерском костре роль сгоревшей головешки, Андрюха! Не пытайся выяснять отношения с людьми, которые тебя разочаровали. Молча оставь их - вместе со всем их барахлом наедине! Тебе же станет легче! Я понимаю, что тебе трудно забыть боль, причиненную твоей возлюбленной. Но ведь еще труднее вспомнить радость. Счастье – оно, брат, не оставляет памятных шрамов.
- А есть у тебя, господин всезнайка человеческих душ, имеется рецепт, как это сделать? Забыть! – я начинал злиться.
- А ты думаешь, это трудно? Да все кладбища забиты людьми, свято верившими в то, что они незаменимы, что их некому заменить!
- А я думаю, что никто не имеет права играть жизнью людей, даже ты, Егор! Нельзя просто так вторгаться к ним в душу, потешаться над их чувствами. Пойми ты - твое слово, взгляд, или просто даже нахмуренные брови не проходят бесследно, они будят в другом человеке какие-то ответные эмоции. И не всегда они положительные. Иной раз, скажу тебе честно, твои словоизлияния вызывают у меня отвращение.
- Это потому, Андрюха, что невозможно, ну, или почти невозможно пронести факел истины через толпу, не опалив кому-то бороду! – спокойно ответил Егор. – Вот и ты, братишка, придумал себе, что я болтаю лишнее. Я тебе уже как-то говорил, что не надо ничего придумывать. Принимай погоду такой, какая она есть, ветер таким, каким он дует, дождь, таким, какой льет, а женщину - такой, какова она на самом деле. А ты любишь придуманный тобой же образ. Избавься от него, и ты увидишь, насколько легче тебе станет жить. Есть, пить, любить, ненавидеть — вот основные инстинкты, двигающие человечеством, все остальное — выдумки!
Я ушел домой, попрощавшись с Егором кивком головы. И всю дорогу думал над его словами, все больше и больше убеждаясь, что я схожу с ума вместе с ним… Но вдруг подумал, что его бессвязные порой речи всё-таки несут в себе какой-то странный заряд, какую-то смесь положительных и отрицательных эмоций, которые не перевариваются сразу - нужно время, чтобы понять суть его словоизлияний. Почему-то вспомнились слова Егора: "... мы обожествляем боль, даём ей имя человека, и потом думаем о ней непрестанно. И страдаем, и болеем ею..." Наверно, он прав - этот одноногий доморощенный философ - моя безответная любовь сродни болезни. Она похожа на предгрозовую ночь, в которой небо плотно затянуто тучами, и на небосклоне нет звезд...
Эпилог
Слезы? Нет, это дождь. Больно? Нет, все в порядке. Вместе? Увы, но мы врозь. Сны? Мне они не понятны. Память? Ее не сотрешь. Сердце? Разбито - не склеишь. Мысли? Они все с тобой. Чувства? Их не изменишь…
Она любила ночь и безумные огни, расцвечивающие улицы с наступлением темноты. Она любила после работы, забыв обо всем, просто сесть в машину и выехать за город, на возвышенность, с которой город в сиянии разноцветных витрин казался каким-то сказочным, совсем не таким, каким виделся при свете дня. Что-то пьянящее, притягательное, что-то несбывшееся из детских снов было в тех огнях…
Она часть этого города. Она не знает, что такое отдых, она давно не боится сложных проблем в своем бизнесе и решает их с удовольствием, граничащим с остервенением. Она теперь может позволить себе все, но… иногда задумывается, зачем ей это?
И тогда понимает, что вся эта мишура с бизнесом, деловыми контактами и сделками - лишь стремление забыться в работе, уйти от мыслей, чтобы не думать об Андрее.
Как это может быть? Как?! Как может мелодия «шербургских зонтиков», которую они любили слушать вдвоем, делать больно? Как его любимый фильм «Горячий снег», случайно увиденный в телике подруги, вырвать рыдания, чуть ли не истерику из ее души? Где он сейчас, что с ним?! Тот, который ушел когда-то, не сказав ни слова…
Было время, когда она просто замкнулась. Закрыла двери, чтобы чувствовать себя в безопасности. Но проблема в том, что с каждым годом ты закрываешь всё больше дверей, пока в конце концов не задумываешься: а сможет ли кто-нибудь снова попасть внутрь…
Теперь работа – её жизнь. Она принадлежит только себе. Но странным образом в ней, отнюдь не мирно, уживаются две женщины: одна желает получить от жизни всю страсть, всю радость, приключения, какие только может она дать. А другая хочет оставаться рабыней тихого повседневья, семейного очага, всего того, что можно без напрягов запланировать и исполнить. Она — мать и жена, и любовница одновременно, и обе живут в ее теле и яростно сражаются друг с другом.
Она останавливает машину у сквера «Юных коммунаров» и, прихватив из багажника плед, усаживается на лавку, прикрыв плечи пледом. Она сидит на лавочке, курит и не знает, что делать со своей жизнью. На часах около двух ночи…
Редкие прохожие кидают на нее удивленные взгляды. Она сидит, завернутая в плед… и плачет. Давно, как давно она не была в его объятиях! Год? Два? Вечность. Звонит телефон, и она вздрагивает…
- Где ты, милая? – голос Валентина звучит встревожено. – Я беспокоюсь!
- Я скоро буду! – она пытается отвечать твердо, но голос предательски сипит.
Она открывает «контакты» и видит его номер. Она смотрит на номер, смотрит так, как будто видит его впервые, и понимает, что даже если она грохнет сейчас телефон об асфальт, то память ее все равно услужливо воспроизведет его… Она всегда страдала и злилась, что эти бесконечные дни ожидания дают ей всего-навсего десять-двадцать минут любви и тысячи часов – чтобы думать о своем возлюбленном и представлять, как замечательно было бы, если б они сейчас хотя бы поговорили.
Она садится в машину и едет к его дому. И вдруг вспоминает давний разговор с дочерью.
- Ненавижу когда говорят: просто забудь его и живи дальше! Хорошо! Тогда вы просто оторвите себе голову, вырвите сердце и живите дальше... - произнесла она вслух, позабыв, что ребенок в машине, рядом с нею.
- Кого ты должна забыть, мама? – дочь распахнула удивленные глазенки.
- Иногда приходится прощаться с тем, кого любишь, милая... Это неизбежно, если ты растешь.
- А все оставляют кого-нибудь, кого любят, когда вырастают? — спросила Дашка.
- Почти все... А иногда оставляют даже самих себя. Наверно, это, в конце концов, одно и то же…
Не надеясь ни на что, она набрала номер…
- Алло, - он говорит тихо и хрипловато спросонья.
Она молчит и давится слезами.
- Ты еще помнишь меня? – говорит она, наконец.
- Зачем ты спрашиваешь? – говорит он, и его голос обретает привычные оттенки нежности. – Ты все знаешь сама.
- Ты… Ты не один? – вдруг спрашивает она, понимая бестактность своего вопроса. – Рядом с тобою жена, любовница… неважно, женщина?
- Я один, - говорит Андрей. – Один!
- Ты еще помнишь меня? – повторяет она тихо, как будто боясь, что кто-то услышит. – Давай увидимся…
- Зачем? – в его голосе звучит боль. – Ты ведь замужем, а значит, я не тот, кто тебе нужен. К тому же, я никогда не принадлежал к числу тех, кто терпеливо собирает обломки, склеивает их, а потом убеждает себя и других, что починенная вещь ничуть не хуже новой. Что разбито, то разбито. И уж лучше я буду вспоминать о том, как это выглядело, когда было целым, чем склею, а потом до конца жизни буду лицезреть трещины. Извини, милая, но я не хочу больше рвать душу ни себе, ни тебе.
- Послушай! – говорит она сквозь рыдания. - Не надо говорить, не надо вспоминать! Просто давай увидимся. Я напротив твоего дома. Выйди!
Она снова разворачивает плед, ее знобит… Ей холодно? Или это холодное ожидание холодного мужчины?
Андрей выходит в майке и спортивных штанах… Она смотрит на него, закусив губу, и понимает, что всегда любила только его и никого больше. Он не изменился, такой, как был всегда. Она его так давно знает, так хорошо помнит. Она вдруг понимает, что маниакально его любит, боится этого ощущения и знает, что ей не избавиться от него. Что же делать? Жить дальше, приумножая капитал и убивая чувства?
Она стоит у машины на высоких каблуках, в обтягивающем черном сарафане, напоминающем змеиную кожу… Она его ждет. Волосы растрепаны, глаза, уставшие от слез, и… сердце, растерзанное на части.
Она слишком поражена, чтобы двигаться. Ей кажется, что если она пойдет ему навстречу, все клетки ее тела воспламенятся. Она вдруг подумала, что безумно любит его уже двенадцать лет.. Они были счастливы когда-то…
Во время их разлуки что-то странное произошло с её чувствами. Они болезненно усилились, будто она была вынуждена отказаться от какого-то эликсира, поддерживающего ее жизнь. Теперь она не знала, что мучительней — жить с этой пустотой или вновь быть с ним.
Он не скрывает восхищения от её сексуального наряда и вдруг… широко улыбается. Только он умеет вот так улыбаться, сразу же обезоруживая собеседника своей улыбкой.
- Надо же, какая красавица досталась этому увальню Валентину! – говорит Андрей, и в его словах нет злости.
- Да, - говорит она, робко улыбаясь, и протягивает ему руку. – Но ты ведь просто исчез. Без слов. Даже записки не оставил.
- Нас сдернули по тревоге, - говорит Андрей, мрачнея. – У меня не было и двух минут лишних, чтобы написать тебе. Что ж, ты знала, что меня могут вызвать в любой момент, и я обязан буду все бросить и встать в строй. Я как-то говорил тебе, что войны будут всегда, потому что так устроены люди. Женщины — нет. Но мужчинам нужна война — и, поверь, не меньше, чем женская любовь. А моя профессия – война. Ты помнится, говорила, что готова к этому.
Она чувствует, как ноги становятся ватными… И понимает, что как бы глубоко она не прятала в себе самоё себя, - свои желания, опасения, откровения, желания откровений, страхи принадлежаний, независимые и охраняемые злыми псами недоверия территории искренности, ей не скрыться от этой любви…
- Господи! – говорит она, и ее голова безвольно склоняется на грудь Андрею. – Ну почему мы начинаем чувствовать боль души, только когда болит? Необъяснимая штука — душа. Никто не знает, где находится, но все знают, как болит.
- Ты похорошела, - говорит Андрей. – Стала еще более женственной, что ли…
- Спасибо. Ты был тем стимулом, который сделал меня такой!
Она берет его за руку и увлекает в машину. Она уже знает, чего хочет. Она хочет быть счастливой… Хотя бы раз за те беспомощные, одинокие три года, в течении которых она пыталась излечиться от зависимости… От него.
Годы разлуки словно облетели, опали с них, как шелуха, и прошлое властно вступило в свои права, обдавая обжигающим накалом прежних чувств…
Андрей нежно обнимает ее. Он прекрасно знает, каково оно, когда болит… И пусть даже из-за её же ошибки или каприза, неважно…
- Не делай мне так больно, как тогда… Не бросай меня! Пожалуйста!
Они лежат на разложенных сиденьях, как нагрешившие студенты, и курят. Она мельком смотрит на приборную панель… Их счастье длилось ровно двадцать минут… Двадцать минут её счастья. Она знает, что завтра будет еще больнее, но лучше пусть так…
Она его любит, она его всегда будет ждать. А он в очередной раз уйдет и не скажет «до свидания». Он снова сделает так же, снова лишит ее покоя. А она его простит. Ей надоело существовать в скорлупе, в которой она пыталась спрятаться от него, ведь все эти годы, куда бы она не посмотрела, она везде видела только одно – его рядом нет...
- Знаешь, - говорит она и целует его лицо. – Я написала стихи. Они посвящены тебе, мой родной. Хочешь прочту?
- Конечно, хочу! - говорит Андрей и целует ее глаза.
Вот так, чувствуя его губы на своих веках, она и читала наизусть то, что выстрадала…
Ни деревянные ступени прошлого,
раскрошенные в пыльное крошево,
ни каменные пыльные настоящего,
пленяющие тихим изяществом,
ни ажурные кованые будущего,
не заменят мне тебя – такого будничного!
Выстрой мне лестницу до твоего далёка,
пусть будет она высокой-высокой!
Положи ступеньками нежность,
пусть уходит она в безбрежность!
Трепетность гордого сердца
пусть откроет мне свою дверцу!
Невозможность находиться порознь
пусть сломает твою гордость!
Свет счастья, летящий навстречу,
я замечу и я отвечу!
Протяни мне руку надежды,
ты мой милый, ты мой мятежный!
Проведи через мост разлуки
и избавь ты меня от муки!
Окутай музыкой страсти,
я твоя, я в твоей власти!
Закружи переходами вздохов,
и нальюсь я любовным соком!
И тогда... и тогда, наверно,
все воспрянет, что было тленно!
Невозможное станет близким,
и не хватит, пожалуй, жизни,
чтоб тобою мне насладиться!
Не могу я с этим смириться!
Наши тропы в одну дорогу
приведут к одному порогу…
Посмотрите, - держась за руки,
разорвав оковы разлуки,
уходят в свой мир двое...
Солнце тает в лазурном море…
- Милый мой Андрюша! Все искупает одно живое, молчаливое прикосновение такого же непохожего, прячущего свои переживания внутри себя и прячущегося ото всех, такого теплого и родного… И я знаю, что ты сейчас скажешь!
- Ничего не бойся! – говорит Андрей. – Я рядом! Но знаешь, бывает так, что в разлуке человек ближе, чем вернувшись после долгой разлуки. Потому что в памяти мы его храним, без малейшего изменения, а в живой жизни он возвращается пропахший новыми ветрами, с новыми мыслями, в новых морщинах, и ко всему этому надо будет заново приноравливаться. Ты не боишься этого?
- Милый, ты, конечно, порой бываешь жёстким и колючим, как ёжик. Но когда ты рядом, я вообще ничего не боюсь!
КОНЕЦ
Предыдущая часть: