Я до сих пор помню первый раз, когда пришёл к Оле домой. Лифт старый, дребезжащий, пахнет пылью и чьими‑то старыми пальто. На площадке — тяжёлая дверь с глазком, вокруг аккуратные коврики соседей. А у неё — гладкий светлый коврик, как свежие сливки, и табличка с её фамилией. Тогда я решил: вот оно, своя жизнь, своя квартира, взрослость.
Оля открыла дверь, от неё пахло дорогим кремом и чем‑то цитрусовым. В коридоре — ровный ряд туфель, сапоги, её маленькие лодочки, все блестят. На кухне шипела яичница, тихо урчал холодильник, за окном гудел троллейбус. Стены — ровные, без трещин, плитка в ванной белая, как в гостинице. Я тогда смутился своих потёртых кроссовок и синей куртки с рынка. Сразу захотелось работать вдвое больше, чтобы соответствовать этой картинке.
Она как бы невзначай сказала:
— Ну, проходи в мою квартиру.
Это «мою» врезалось мне в память. Я сам вырос в тесной комнате, где диван скрипит, а сосед за стеной кашляет по ночам. И тут — просторная гостиная, мягкий диван, на котором не слышно ни единого звука пружин, полка с книгами, ровные стопки журналов. Я воспринял всё это как её заслугу, как доказательство, что она умеет жить.
Мы стали встречаться, потом я практически переехал к ней. Моя старая сумка стояла в её коридоре, между аккуратными её коробками. Я вставал рано, варил ей овсянку, когда за окном ещё только серело. В комнате пахло её шампунем и свежим бельём из шкафа. Она, сонная, выходила в халате, цеплялась за меня, как ребёнок, и бормотала:
— Как хорошо, что ты у меня есть.
Я верил.
Постепенно я стал вкладываться в эту квартиру, как в общую. Снял с шеи свою старенькую цепочку и отнёс в ломбард, чтобы купить ей диван помягче. В выходные снимал старый линолеум на кухне, выпрямлял пол, чтобы не шатался стол. Жилы ныли в руках, пахло пылью, клеем, потом. Оля ходила по квартире в новых мягких носках и говорила:
— Ты у меня золотой, знаешь? Вот выйдем замуж, и совсем заживём.
Слово «замуж» звучало как обещание, как план. Я рисовал в голове простые картинки: мы, ребёнок, та же кухня, только новый стол, старый троллейбус за окном — и чувство своего дома. Когда мать осторожно спрашивала по телефону: «Сынок, а квартира точно её? Не съёмная ли?» — я почти обижался.
— Мама, у неё всё своё. Ты бы видела, как она живёт.
Прошёл почти год. Я сэкономил на кольце, выбирал долго, ладони потели, когда нёс его в кармане. В тот вечер в квартире пахло запекшейся курицей и корицей — Оля пекла шарлотку. За окном мягко шелестел дождь, редкие машины шуршали по лужам. Я встал на одно колено прямо на её ковре и уже видел, как она прослезится.
Она не прослезилась. Она улыбнулась, сказала «да», повисла у меня на шее. Мы смеялись, кружились по комнате, чуть не опрокинули вазу на журнальном столике. Я был уверен: всё, теперь мы одна семья. «Моя, твоя — будет наша», — крутилось в голове.
Разговор про квартиру начался через пару недель. Я снова тянул старый ковёр из комнаты — хотел заменить на паркетную доску. В комнате стоял запах старой пыли и освежителя воздуха с запахом хвои. Я вытирал пот со лба и небрежно сказал:
— Надо будет потом к нотариусу сходить, как‑то оформить всё. Раз мы семья, надо по‑умному. Чтобы без глупостей, если что.
Оля, сидевшая на подоконнике с чашкой чая, дёрнула плечом:
— В смысле «оформить»?
— Ну… квартиру, — я даже не понял сперва, что именно её задело. — На нас. Или хотя бы доли прописать, я же тоже вкладываюсь. Мы же вместе живём.
Она отставила чашку. Вдруг стало очень тихо, даже холодильник будто притих. Оля посмотрела так, будто увидела меня впервые.
— А кто тебе сказал, что эта квартира моя?
Сначала я решил, что она шутит. Уголки её губ дрогнули, но не вверх — как‑то зло, снисходительно.
— В смысле? Ты же говорила «моя квартира». На двери — твоя фамилия.
Она рассмеялась. Смех у неё обычно был звонкий, как колокольчик, а в тот момент звучал сухо, почти металлически.
— Фамилия общая, семейная, — сказала. — Что, расстроился, что квартира записана на отца? — смеялась Оля. — Видел бы ты своё лицо, когда понял, что я бесприданница!
Слово «бесприданница» повисло в воздухе, как чья‑то пощёчина. Я даже сел на свёрнутый ковёр. Под пальцами — старая жёсткая ткань, пахнущая чужой жизнью. В голове гулко стучало: «записана на отца… бесприданница…»
— Подожди, — голос мой охрип. — То есть… всё это… не твоё?
— Наш дом — отцовский, — она протянула «о», как будто объясняла ребёнку, почему небо голубое. — Я тут просто живу. А ты, между прочим, очень удачно вписался. Пожить в нормальных условиях, не платить за квартиру, всё такое.
Слово «вписался» обожгло. Я вспомнил, как ремонтировал ей кухню, как уговаривал себя: «Не жалей сил, это же теперь твой дом». Вспомнил, как мать шептала в трубку: «Главное, не чувствуй себя там лишним». А оказался — временным работником, который по глупости считал себя хозяином.
— А зачем ты молчала? — спросил я. Голос стал чужим, глухим.
Оля пожала плечами, встала, подошла к зеркалу в коридоре, стала поправлять волосы. Запах её духов ударил в нос — раньше он казался нежным, а теперь резал, как аммиак.
— А что, если бы я сказала, ты бы не стал делать ремонт? — в её голосе было слишком много спокойствия. — Мужчина ты или нет? Тебе же не стены нужны, а я. Какая разница, на кого квартира записана.
— Разница в том, что меня обманули, — я поднялся. Колени затекли, ковёр под ногами тихо хрустнул.
— Не драматизируй, — она махнула рукой. — Ты сам себе придумал сказку. Я тебе чем‑то клялась? Бегала с документами, показывала? Нет. Ты просто решил, что так, потому что тебе так было удобно. И всё.
Тогда я впервые услышал, как в этой квартире скрипит пол у окна. Раньше этот звук тонул в нашем смехе, в её разговорах по телефону, в журчании воды в ванной. А сейчас каждое шуршание, каждый вздох холодильника резал по нервам.
Я пошёл на кухню, сел на табурет. Стол, который я сам собирал, стоял идеально ровно, не шатался. На стене — часы, тихо отмеряющие секунды. Запах курицы давно выветрился, пахло лишь моющим средством и чуть‑чуть — сырым подъездом, который просачивался из щели под дверью.
Оля зашла следом, облокотилась о косяк.
— Слушай, ну чего ты? — голос её стал мягче, почти ласковым. — Ты же не из‑за бумаги на квартиру меня полюбил, правда? Мы можем расписаться, жить дальше. Отец не против, что ты тут. Тебе что, сложно принять, что у меня нет «своего»? Меньше будем делить при расставании, — она усмехнулась.
Слово «расставание» ударило неожиданно. Я представил: она устала от меня, скажет одно слово — и мне придётся уйти. Выйти с теми же двумя сумками, с которыми пришёл, оставив тут свои выходные, свои мозоли, своё «наше будущее».
Я посмотрел на неё. Та же красивая девушка, те же глаза, тот же запах крема. Только где‑то в глубине взгляда — холодная насмешка человека, который всё рассчитал заранее.
— Ты знала, что я думаю, будто это твоё, — сказал я. — И тебе было удобно. Тебе был нужен человек, который будет вкладываться в чужую собственность и при этом чувствовать себя счастливым.
Оля вздохнула, закатила глаза:
— Ох, началось… Мужчины любят считать чужие метры. Ты же сам говорил: «Главное, чтобы вместе». Вот и давай без этого.
Я тогда вдруг очень отчётливо почувствовал запах старого дивана у нас дома, в моей настоящей квартире, где стены облезлые, где мать ставит на окно горшки с геранью. Там всё честно: трещина — значит трещина, облупленная краска — так и есть. Никто не притворяется.
Здесь же каждый блестящий уголок, каждая ровная стена вдруг показались декорациями. Красивая сцена, на которой мне отвели роль благодарного поклонника.
Я молча встал, открыл шкаф, достал свою старую сумку. Молния заедала, как всегда, тихо скрипела. Стал складывать свои вещи: пару рубашек, футболки, зубную щётку, станок.
— Ты куда? — в голосе Оли впервые прозвучала растерянность.
— Домой, — ответил я. — В свой дом. Который пусть и маленький, и страшный, но честный. Без сказок про «мою квартиру».
Она подошла ближе, попыталась взять меня за руку.
— Ты дурак. Из‑за какой‑то бумаги… Ты же сам всё разрушишь.
Я посмотрел на её ухоженные пальцы, на аккуратный маникюр, пахнущий клубникой. И понял: не я разрушил. Просто свет включили, и стало видно, что за блестящей витриной — пусто.
Когда я выходил, лифт снова дребезжал, пахло теми же чужими пальто. Только теперь табличка с её фамилией на двери казалась мне насмешкой. За ней — не «наша квартира», а чей‑то дом, где мне отвели место случайного гостя.
На улице шёл мелкий дождь, асфальт блестел, машины шуршали по лужам. Я вдохнул влажный воздух, пахнущий землёй и бензином, и впервые за долгое время почувствовал не боль, а странную свободу. Как будто тяжёлый, чужой, красиво обклеенный чемодан наконец‑то сполз с плеч.
Дом — это не стены и не чьё‑то «записано на». Дом — это там, где тебя не держат в неведении и не смеются над твоим лицом, когда ты вдруг понимаешь, что жил в чужой декорации.