— Доступ к моим деньгам закрыт! — сказала она, не поднимая глаз от раковины. — Я заблокировала карты, так что учись жить на свою зарплату.
Вода шуршала по тарелкам, пахло средством для посуды с лимоном и подгоревшей яичницей. На кухне было душно, от окна тянуло сыростью подъезда. Я сидел за столом, уцепившись пальцами за чашку с остывшим чаем, и пытался понять, шутка ли это.
— В смысле? — голос предательски дрогнул.
Она вздохнула, закрыла кран, встряхнула руки, брызги упали на стол. Поликарбонатная доска, поцарапанная, блестела от воды. Она повернулась ко мне, оперлась бедром о край стола, как начальница на планёрке, только я был не подчинённым, а мужем.
— В самом прямом. Я устала. Хочешь жить как король — живи на свои деньги. Мои для тебя больше недоступны.
Слово «недоступны» прозвенело как металлический щелчок замка. Где-то во дворе сигнализация машины жалобно пискнула, кто-то хлопнул дверью подъезда. Обычное утро, только у меня под ногами будто пол ушёл.
Надо пояснить. У нас с Леной всегда всё казалось… правильным. По крайней мере, мне. Она зарабатывала больше, это никогда не было секретом. Её фирма, проекты, встречи, звонки до позднего вечера. Я — обычный инженер в небольшой конторе. Зарплаты стабильно хватало на коммунальные платежи, продукты и мой проезд. На остальное были «наши» деньги. Так я их называл. Она — нет.
— То есть… ты… вообще всё перекрыла? — спросил я, чувствуя, как по спине стекает тонкая струйка холодного пота.
— Я уже сказала, — она развернулась к шкафчику, дверца ударилась о стену с глухим стуком. — Твоя зарплата приходит на твой счёт. Вот и живи на неё. Я за себя сама расплачусь.
Я машинально посмотрел на телефон. Некоторое время назад она уговорила меня сделать так, чтобы её карты были привязаны к моему телефону, «чтобы тебе удобно платить было». Я не задумывался. Привык в магазине прикладывать к терминалу то, что под руку попадётся. И правда удобно.
Теперь рядом с иконками банковских приложений вместо её карт — серые надписи «доступ ограничен». Даже телефон, казалось, смотрел на меня с укором.
— Лён, подожди. Мы же… семья. Мы же вместе всё…
— ВОТ И НЕТ, — перебила она неожиданно громко. За стеной сразу стих шум телевизора у соседей, видимо, кто-то прислушался. — Я всё — а ты так, рядом ходишь. Ты вообще знаешь, сколько ты за прошлый месяц принёс домой?
Я замолчал. Знал. Стыдно было назвать эту сумму вслух после её «премий», о которых она вскользь упоминала. Но ведь до этого её не смущало, что я вношу меньше. Мы как будто молчаливо договорились: я больше по дому, она — по деньгам. Всё честно.
— Ты всегда говорил, — продолжала она уже тише, вытирая руки полотенцем, — что тебе важно чувствовать себя мужчиной. Вот и чувствуй. За квартиру в этом месяце заплатишь ты. Продукты — тоже ты. Мои деньги — это мои деньги.
Запах лимона вдруг стал тошнотворным. Телевизор в комнате бубнил какую-то утреннюю передачу, ведущая радостным голосом рассказывала о выгодных покупках. Слово «выгодный» прозвучало издёвкой.
Я попытался возмутиться:
— Но ты же сама говорила… что мы всё делим пополам. Что у нас общие…
— Это ты так понял, — она пожала плечами. — Я говорила, что мы партнёры. Но партнёр должен что-то вносить. Кроме немытой посуды по вечерам.
Это было уже несправедливо. Я стирал, мыл полы, стоял у плиты. Да, не каждый день, не идеально, но я старался. Просто у неё всегда получалось лучше. Улавливать выгодные предложения, выбирать технику, что не ломается, искать где дешевле. Я со временем расслабился. Начал считать, что так и должно быть. Она — мой амулет от бедности, мой спасительный кошелёк.
Теперь кошелёк хлопнул дверцей перед носом.
День прошёл как в тумане. На работе жужжали принтеры, пахло пластиковыми папками и кофейным порошком, коллеги обсуждали сериалы. Я смотрел на цифры в таблицах и думал только об одном: сколько у меня остаётся после обязательных платежей.
Когда вернулся домой, в подъезде пахло варёной капустой и чем-то кислым. В нашей квартире было непривычно тихо. Только холодильник гудел, и тикали большие кухонные часы. На столе стояла записка: «Я задержусь. В холодильнике суп. Твоих денег хватит на хлеб».
Я открыл холодильник. Холодный запах пищи, банка с вчерашним борщом, кастрюля супа, контейнер с нарезанной колбасой. На двери холодильника — магнит с моря, куда мы ездили прошлым летом. Тогда я был уверен, что оплатили поездку «вместе». На самом деле деньги, конечно, были её.
Я сел на табурет и открыл её ящик в комоде. Я туда обычно не лез, но сейчас что-то толкнуло. Между аккуратно сложенными носками нашёлся конверт. Внутри лежала распечатка с банка. Строчки, строчки, цифры. Суммы, о которых я только в новостях слышал. И внизу — пометка ручкой: «На квартиру маме», «На машину», «Резерв».
Я не знал, что она столько откладывает. Не знал, что квартиру, в которой мы живём, она уже давно переписала на свою мать — это я увидел позже, в бумагах, случайно вывалившихся из её сумки. Я думал, мы идём к общему будущему. Она — что строит своё.
На распечатке был ещё один листок, зажатый между страницами. Листок с распечаткой переписки из какого-то мессенджера. Видимо, она хотела кому-то показать, да и забыла. На верхней строке — её имя. Ниже — чужое мужское. Я долго всматривался в серые буквы:
«Я устала тянуть его на себе. Он хороший, но как ребёнок. Пора его отучать от моего кошелька».
Ответ: «Ну пусть учится. А если не научится — будешь свободна».
Запах супа вдруг показался мне чужим. Всё вокруг — чужим: наши кружки, наши полотенца, даже старая сковорода с отбитой ручкой. Всё — её, а я как квартирант, который внезапно узнаёт, что договор заканчивается.
Когда она вернулась, было уже поздно. За окном шумела дорога, редкие машины с шипением проезжали по влажному асфальту. Она сняла туфли, поставила их ровно, как всегда, и прошла на кухню. От неё пахло дорогими духами и чем-то уличным, холодным.
— Суп ел? — спросила, мельком глянув на пустую тарелку в раковине.
— Лена, — сказал я, чувствуя, как пересыхает горло. — Ты собираешься от меня уходить?
Она на секунду замерла, потом тяжело опустилась на стул. Дерево под ней тихо скрипнуло.
— Я… не знаю, — произнесла она после паузы. — Но я знаю, что так дальше не будет. Ты слишком привык, что всё само решается. Деньги — сами. Быт — сам. Я всё тащу, а ты… ты как будто гость.
— Гость, которому ты заблокировала доступ к кошельку, — попытался я пошутить, но вышло криво.
Она посмотрела на меня устало, без злости.
— Понимаешь, — сказала она тихо, — под всем этим блеском, поездками, новыми телефонами… у меня внутри давно уже пусто. Я же тоже боялась, что останусь ни с чем. Поэтому и откладывала, и переписывала, и прятала. А с тобой не делилась, потому что ты даже про свою копейку не думал. Тратить — да. Считать — нет.
Я промолчал. Вспомнил, как легко я соглашался на новые покупки, на вечерние доставки еды, на очередную мелочь «для души». Никакого особого шика у нас не было, но всегда можно было позволить «чуть-чуть больше». Я действительно никогда не считал — просто знал, что у Лены «есть».
— И что теперь? — спросил я.
— Теперь ты живёшь на свою зарплату, — повторила она, словно ставя точку. — Реально, честно. Считаешь, планируешь. Если справишься, если я увижу, что ты не просто плывёшь по течению… может, мы ещё будем «мы». Если нет… — она пожала плечами. — Значит, ты правда был только на моих деньгах.
Она поднялась, пошла в комнату. Дверь закрылась мягко, почти бесшумно, но мне показалось, что это захлопнулась не дверь, а прежняя жизнь.
Те недели, которые последовали, я запомню навсегда. Шуршание чеков в кармане, холодный страх у кассы, когда мысленно считал каждый рубль. Запах дешёвого стирального порошка, который купил по акции вместо привычного. Скрип ручки, когда я вечером записывал в тетрадь все траты за день. Щёлканье выключателей — я стал гасить свет везде, где никого нет, как навязчивая идея.
Оказалось, что моей зарплаты хватает. Ненамного, но хватает. Если не заказывать еду домой, не покупать лишние сладости, не менять телефон при каждом удобном случае. Я впервые за много лет почувствовал тяжесть денег в руке, когда откладывал в отдельный конверт хотя бы чуть-чуть.
Лена наблюдала. Молча. Иногда задавала один-два вопроса: «За квартиру заплатил?», «Сколько в этом месяце отложил?». В её голосе уже не было той холодной насмешки. Скорее, осторожное любопытство.
Однажды вечером, когда на плите тихо кипел суп, пахло лавровым листом и жареным луком, а за окном кто-то гонял мяч и стук по асфальту доносился до нас глухими ударами, она подошла ко мне и положила на стол свою карту.
— Разблокировала, — сказала коротко. — Доступ открыт.
Я посмотрел на карту, как на старую знакомую, от которой долго ничего не слышал.
— Не надо, — неожиданно для себя сказал я и отодвинул её. — Оставь себе. Давай… учиться жить на двоих. По-настоящему. Не на твоих или моих, а на наших. Но по-честному, с расчётами, с разговорами. А не так, как было.
Она долго смотрела на меня, потом глубоко вздохнула.
— Посмотрим, — только и произнесла.
Я не знаю, чем закончится наша история. Может, она всё равно уйдёт. Может, останется. Но теперь я хотя бы понимаю, где я ошибся. Я слишком легко согласился жить за чужой спиной, прикрываясь красивыми словами про «семью» и «партнёрство». За лоском совместных фотографий и новых вещей скрывалась простая правда: я был для неё ещё одним пунктом расходов.
И если бы в тот день на кухне, под запах лимона и шорох воды, она не произнесла своё холодное: «Доступ к моим деньгам закрыт», я, возможно, так бы никогда этого не увидел.