Когда я вспоминаю тот день, мне первым делом слышится не голос свекрови, а скрип наших старых дверных петель. Они всегда чуть тянули, будто вздыхали, когда кто‑то входил в квартиру. В прихожей пахло мокрыми сапогами, стиральным порошком и борщом, который я с утра поставила на плиту, чтобы встретить мужа с дороги. Я вытерла руки о полотенце, поправила резинку на хвосте и пошла открывать дверь, улыбаясь заранее, как всегда.
На лестничной площадке стоял муж. За его плечом — она. В пуховике цвета спелой вишни, с накрахмаленным воротником, с идеальной укладкой, блеск лака на волосах прямо бил в глаза. У её ног — два тяжёлых чемодана. Колёсики чуть звенели по бетонному полу.
— Мама приехала, — почти виновато сказал он, не встречая моего взгляда.
Я растерянно посмотрела на чемоданы, потом на неё. У нас был обговорённый визит на пару дней ближе к лету, когда я буду в отпуске и смогу всё спокойно организовать. Сейчас был конец зимы, кухня завалена банками с засолкой, в комнате сушки белья на верёвках, сын только оправился после простуды. Никаких сборов, никакого разговора. Ничего.
— Проездом? — выдохнула я, пытаясь придать голосу бодрость.
Она усмехнулась уголком губ, духи с резкими цветочными нотами тут же перебили запах борща.
— Твоего мнения никто не спрашивал, мы с сыночком всё обсудили! — заявила свекровь, внося чемоданы в прихожую. Колёсики глухо стукнули о порожек, как будто поставили точку.
У меня внутри что‑то хрустнуло. Не сломалось, а именно хрустнуло, как тонкий лёд под ногой.
— В смысле… обсудили? — я повернулась к мужу. — Коля?
Он уже снимал её пуховик, бережно, словно боялся помять ткань.
— Она поживёт у нас, — быстро сказал он. — Ну… пока. Ты же знаешь, у неё там всё сложно.
Я знала только обрывки. Что их дом собирались снести, что ей надо было решать вопрос с переездом. Но каждую нашу разговор она переводила в шутку: «Разве я вам на голову сяду? У вас и так тесно». Я расслабилась, поверила. Оказывается, разговоры шли не со мной.
Я смотрела, как свекровь уверенно проходит вглубь квартиры, не разуваясь до конца, только пятку из сапога высунула, как делает у себя дома. Пальто повесила не на свободный крючок, а поверх моего. В прихожей тут же стало тесно, воздух загустел от её духов и его молчания.
— Мам, подожди, — попытался он было, но она уже открывала дверь нашей спальни.
— Тут я и расположусь, — бодро объявила. — Сыночка, помоги мне чемоданы занести. А вы с внучком как‑нибудь на диванчике потеснитесь, молодые, вам не привыкать.
Слово «наша спальня» застряло у меня в горле. Наше общее гнездо с тёмными шторами, с фотографией на стене, где мы втроём на море, с моим простеньким трюмо, на котором в беспорядке лежали резинки, духи, крем. Она уже тянула за штору, впуская в комнату серый зимний свет, бесцеремонно распахивая мой уют.
— Мама, мы же говорили… — начал Коля.
— Мы говорили, что я устала одна в своём старом доме мёрзнуть и дожидаться, пока он рухнет, — резко ответила она. — Ты мой сын, единственный. К кому мне ещё ехать? К чужим людям? А тут внук под боком.
Она произнесла «чужим людям» так, будто невзначай. Но взгляд скользнул по мне, холодный, оценивающий. Я почувствовала себя именно чужой.
На кухне кипел суп, крышка чуть подпрыгивала, шуршал пар, сбегала пенка. Я машинально побежала к плите, лишь бы не стоять там, где сейчас решалась моя жизнь без меня. Взяла полотенце, сдвинула кастрюлю на маленький огонь, вдохнула. Запах лаврового листа и свёклы успокаивал. Всю мою семейную жизнь я спасалась кухней.
Через несколько минут они вошли вдвоём. Она — с видом победительницы, он — с виноватой мягкой улыбкой, которую я раньше обожала, а сейчас не могла смотреть.
— Ты не переживай, — начала свекровь примиряющим тоном. — Я тебе помогать буду. В садик буду водить, за плитой постою. Ты же у нас не домохозяйка, всё время носишься. А я люблю порядок, чистоту. Всем будет лучше.
«Ты же у нас не домохозяйка» прозвучало, как укол. Я работала, да. Приходила вечером, уставшая, но готовила, стирала, гладила, с сыном уроки делала. Никогда не жаловалась. Просто к концу недели ноги гудели так, что в душе я подолгу стояла под горячей водой, пока пальцы не размягчались.
— А можно было меня хотя бы предупредить? — тихо спросила я у мужа, когда она пошла в ванную перекрасить губы — у неё всегда после дороги «смыть с себя пыль».
Он сел за стол, уставился в тарелку, хотя я ещё даже не разлила суп.
— Я не знал, как сказать, — пробормотал. — Ты бы всполошилась. А так… ну, поставим кровать в комнате у сына, или раскладушку в зале. Разберёмся.
— Но ты уже пообещал ей спальню, — прошептала я. — Нашу.
Он пожал плечами.
— Мама в годах, ей нужен покой. Мы молодые, нам не привыкать.
Эти слова врезались в голову. «Не привыкать» — как будто и дальше можно будет переставлять меня, как табуретку, по своему усмотрению. В соседней комнате грохнуло — это свекровь открыла шкаф и что‑то сдвинула. Зазвенели вешалки, скрипнула полка. Я ясно представила, как она раздвигает мои платья, её ладонь скользит по моим вещам.
В тот вечер борщ так никто и не доел. Она сидела во главе стола, рассказывала, как тяжело ей приходилось, как соседи неблагодарные, как в её годы люди уже живут с детьми, а не носятся с ремонтом, как мы. Каждый её рассказ заканчивался лёгким вздохом и взглядом на сына. Он мягко кивал, отодвигал от неё горячее блюдо, подливал компот. Мне оставалось сидеть сбоку и слушать, как в моём доме медленно пересаживают всех на другие места.
Ночью я не спала на раскладушке в зале. Сын сопел где‑то у стены, батарея тихо шипела, от штор тянуло холодом. С кухни доносился ровный тик часов. Мне казалось, что каждая секунда отбивает мне срок — сколько ещё я выдержу так жить. Из спальни доходил её мягкий храп, иногда она переворачивалась, скрипел наш с Колей матрас. Наш. Уже не наш.
За внешним лоском заботы, за её щедрыми предложениями «помочь» я вдруг ясно увидела другое. Это был не приезд уставшей пожилой женщины к детям. Это было тихое завоевание территории. С милой улыбкой, с пирогами, с фразами «я вам добра желаю», но с железом в голосе всякий раз, когда речь заходила о моих границах.
Утром я проснулась раньше всех. На кухне опять пахло стиральным порошком — она уже успела запустить машинку, бельё стукалось об барабан. На столе стояла моя кружка, но в ней был её любимый чай, крепкий, с бергамотом. Она ходила по квартире в моём махровом халате, шлёпали тапки по линолеуму, как тяжёлые точки.
— Я тут немного по‑своему переставила, не обижайся, — сказала она, открывая шкафчик. — У тебя всё вперемешку, неудобно. Я привыкла, чтобы соль вот здесь, сахар — там. Так разумнее.
Я открыла рот, чтобы возразить, но из комнаты вышел Коля, потянулся, сонно чмокнул меня в висок.
— Доброе утро, девчонки, — сказал он. — Как хорошо, когда дом полный.
Я посмотрела на него и поняла: предательство редко бывает громким. Оно прячется за заботой, семейными ужинами, тёплыми пледами и словами «так будет лучше для всех». Только вот спросили ли меня, что лучше для меня?
Я молча взяла с полки маленькую записную книжку, в которую когда‑то ради шутки записывала расходы, и вместо цифр стала выводить буквы. «Я здесь есть. У меня есть голос». Рука дрожала, чернила ложились неровно. Но каждое слово звучало в голове громче, чем её шаги по коридору и его мягкие оправдания.
В прихожей по‑прежнему стояли её чемоданы, раскрытые, с аккуратными стопками вещей. Я посмотрела на них и впервые подумала не о том, сколько места они занимают, а о том, что у меня тоже может быть чемодан. И моё решение. Которое я обсудила бы не с чужой матерью, а сама с собой.