— Ты нищебродка без меня, Вера. Поняла? Ноль. Пустое место, — Егор сказал это так буднично, будто обсуждал тариф на интернет. И даже не посмотрел на неё — взгляд упёрся в экран телефона, большой палец лениво листал ленту.
Вера застыла у прихожей, так и не сняв куртку. В пакете звякнули ключи — её новые, с брелоком автошколы. Дурацкий сувенир, который она купила себе назло усталости. Она ещё секунду пыталась подобрать слова, чтобы не сорваться сразу, чтобы «по-взрослому». Но внутри уже щёлкнуло: взрослому тут места нет, тут только его «как я сказал».
— Повтори, — спокойно попросила она. Голос удивил даже её: ровный, без дрожи. — Я хочу услышать ещё раз.
Егор поднял голову. Лицо поморщилось, как от кислого.
— Ты слышишь нормально? Я сказал: без меня ты никто. И вот только не начинай свои спектакли. У меня рабочий день был.
— У тебя всегда «рабочий день». Даже дома. Особенно дома, — Вера сняла куртку и повесила аккуратно, как будто порядок вешалки мог вернуть порядок в голове. — Ты сегодня тётю свою спросил, прежде чем она залезла в мой шкаф?
Из кухни раздалось звонкое:
— Ой, да что ты привязалась! Я там просто сложила поудобнее! А то у тебя всё как попало, девочка!
Людмила Ивановна выглянула из кухни — в Верином халате, который она любила именно за то, что он «не нарядный». На голове — бигуди, на лице — выражение хозяйки, которую отвлекают мелочи. В руках — Верино полотенце, как флаг.
Вера медленно вдохнула. Запах на лестничной площадке — чужие котлеты и кошачий лоток — почему-то казался приятнее, чем этот домашний воздух, в котором теперь мешались чужие духи, жареный лук и чья-то уверенность, что её жизнь — проходной двор.
— Людмила Ивановна, — Вера произнесла имя так, будто пробовала его на вкус. — Вы бы хотя бы спросили. Это мой дом тоже.
— «Тоже», — хмыкнула тётка, явно наслаждаясь словом. — Смешно. Дом мужчины. Мужчина — голова. Ты чего, в книжках начиталась, что всё пополам? Ты же женщина, тебе что надо? Чтоб спокойно было.
— Спокойно? — Вера коротко усмехнулась. — Тогда перестаньте трогать моё бельё.
Тётка вспыхнула, а Егор резко поднялся, стукнул телефоном о стол в прихожей, будто ставил печать: «Хватит».
— Не смей так разговаривать. Она пожилой человек. Ей негде жить. Я сказал: временно.
— Временно — это на пару дней, пока ты ищешь решение, а не пока она выбирает, какие мне занавески подходят, — Вера кивнула на кухню. — И да, ты «сказал». Я заметила. Тут теперь так: ты говоришь — остальные молча принимают?
— Вера, хватит, — Егор сжал челюсть. — Ты опять раздуваешь.
— Я раздуваю? — она чуть наклонила голову, и ей вдруг захотелось рассмеяться. Не от веселья — от того, насколько всё это знакомо. — Ты привёз тётю без моего согласия, поселил её в комнате сына, потому что так «удобнее», и теперь называешь меня истеричкой. Отлично.
Людмила Ивановна, как театральная актриса, закатила глаза:
— Сын у вас взрослый, ему бы в спорт, а не в телефоне сидеть. Я его на диване притеснила? Ничего. Мужчиной станет — спасибо скажет. А ты, Вера, всё о своём… У вас с Егором семья, значит — терпение. В семье терпят.
Вера посмотрела на Егора: он стоял между ней и кухней, как охранник на входе. И в этот момент её накрыло не злостью — усталостью. Такой, от которой хочется сесть прямо на пол, прислониться к стене и выключиться. Но она знала: если сейчас сядет, потом будет вставать годами.
— Даня где? — спросила она тихо.
— В комнате. С наушниками. Тебе что, мало зрителей? — огрызнулся Егор.
Вера прошла мимо него, специально медленно, чтобы почувствовать — имеет право идти. Комната сына была открыта, и там, на кровати, Даня сидел с ноутбуком. На столе — тарелка с чем-то жирным, запах остался в тканях.
— Мам, — Даня снял один наушник. — Она сказала, что мне надо уступить ей кровать. Я спросил — зачем. Она сказала: «Потому что старших уважают». Я сказал: «Уважение не выдаётся приказом». Она обиделась.
Вот он, четырнадцатилетний мальчишка, который уже понимает больше, чем взрослые вокруг. И в этой фразе — «не выдаётся приказом» — Вера вдруг услышала своё внутреннее, то, что годами глотала.
— Ты спишь на своей кровати, — сказала Вера, подойдя ближе. — Если кому-то неудобно, он взрослый — решит. Понял?
Даня кивнул и посмотрел на неё внимательнее, чем обычно:
— Мам… ты опять будешь молчать? Или… ну… уже хватит?
От этого «хватит» у неё внутри что-то дрогнуло. Даня говорил как взрослый, который устал жить в чужом настроении.
— Я не буду молчать, — пообещала она. И сама услышала: пообещала всерьёз.
Через час у неё на кухне сидела Люся — подруга, с которой Вера делила все свои «вроде нормально» и «кажется, я схожу с ума». Люся пришла с тортом из магазина у дома, но, увидев Верино лицо, молча убрала коробку в холодильник.
— Давай, — сказала Люся, ставя чайник. — По порядку. Только не делай вид, что всё ерунда.
— Ерунда? — Вера села, сцепив пальцы. — У нас теперь дома живёт его тётя. В моём халате. Она перетряхнула мои вещи, как будто я у неё квартирантка. А Егор… — Вера запнулась, потому что внутри поднималась волна, горячая, тягучая. — А Егор сказал, что я никто без него.
Люся притихла. Потом, очень медленно, с тем самым выражением лица, когда человек готов откусить кому-то голову.
— Он это в лицо сказал? Прямо?
— Прямо. И ещё сказал, что не надо «начинать спектакли». У меня, знаешь ли, новая роль: мебель. Только мебель ещё хоть передвигают с осторожностью.
Люся выключила чайник и поставила кружки. На Вериную кружку с надписью «Королева кухни» Люся взглянула отдельно — как на свидетеля.
— И как ты дожила до сорока восьми, не убив никого? — спросила она тихо.
— Я училась. Долго. — Вера коротко улыбнулась. — Вчера получила права.
— О. Ну хоть что-то хорошее.
— Хорошее? Я пришла домой и попросила дать мне машину. Понимаешь? Просто — поехать, почувствовать, что я могу. А он сказал: «Не дам. Поцарапаешь. Машина моя».
Люся откинулась на спинку стула.
— Так. Слушай сюда. У тебя работа есть?
— Маникюр. Клиенты записаны на две недели вперёд. Я на дому, в кабинете… который теперь, видимо, «комната Людмилы Ивановны».
— Деньги свои у тебя есть?
Вера пожала плечами:
— Я часть перевожу на общий. Часть — на продукты. Часть — на Даню. У нас же «семья». Я же «помогаю». Он любит слово «помогаю», — она усмехнулась и тут же устало потёрла виски. — Только когда я «помогаю», это нормально. Когда я прошу — это истерика.
Люся посмотрела прямо:
— Отдельный счёт открой. Сегодня. И перестань оправдываться словом «семья». Ты понимаешь, что тебя там методично раздевают до костей? Не в смысле одежды — в смысле прав. Он тебя подводит к мысли, что без него ты не выживешь.
Вера молчала. В голове всплывали мелочи: как Егор оформлял всё на себя, как «так проще», как он подписывал бумаги, а ей говорил: «Не лезь, это мужское». Как каждый разговор заканчивался его усталым «не начинай». И как она, стиснув зубы, действительно не начинала.
— Мне страшно, Люсь, — призналась Вера внезапно. — Не уйти. Уйти — это как раз понятно. Страшно, что я столько лет позволяла. Что я сама себя убедила, что иначе нельзя. Что я реально… стала удобной.
Люся фыркнула:
— Удобной? Ты стала тихой. Удобной стала для него. А для себя ты стала — пустой. И я тебе сейчас скажу грубо: если ты дальше будешь молчать, Даня вырастет и будет думать, что женщину можно вот так, как Егор. И что это «нормально». Оно тебе надо?
Вера резко выдохнула. Даня. Она всегда цеплялась за слово «ради сына». Как за оправдание, чтобы не менять ничего. А сын тем временем уже давно не маленький и всё видит.
— Он переписывается с кем-то, — сказала Вера неожиданно. — Ночами. Телефон всегда экраном вниз. Пароль сменил. Я спросила — сказал: «Работа». Какая работа в час ночи, если он днём в офисе?
Люся медленно кивнула:
— Ну вот. Пазл. Он тебя держит на коротком поводке, а сам живёт как хочет. Слушай, ты хочешь войны? Потому что по-хорошему он не понимает.
Слово «война» Вере не нравилось. Она хотела тишины. Но тишины ей не давали.
— Я не хочу войны, — сказала она. — Я хочу, чтобы меня перестали топтать.
Люся прищурилась:
— Тогда делай ход. Непредсказуемый. Не скандал. Не слёзы. Ход. Такой, чтобы он понял: у тебя есть зубы.
Вера смотрела на чай в кружке и вдруг поймала себя на том, что впервые за долгое время думает не «как не ухудшить», а «как выбраться».
— Я знаю одного человека, — медленно сказала она. — Клиент. Бывший гаишник. Служил, потом ушёл. Он говорил, что может помочь с оформлением всяких бумажек… и вообще.
Люся усмехнулась, но в глазах было одобрение:
— Вот. Иди туда, где у тебя сила. Не на кухне, где тётка командует. А там, где ты можешь решить вопрос.
В этот момент из коридора донёсся голос Людмилы Ивановны:
— Егорушка! А у вас соль какая-то не такая! И полотенца жёсткие! И вообще… Вера! Ты где там? Иди сюда!
Вера не пошевелилась.
— Не пойду, — сказала она тихо, как самой себе.
Люся подняла брови:
— Слышала? Уже хорошо.
Ночью Вера лежала в спальне, в темноте. Егор храпел рядом, отвернувшись. Телефон — под подушкой, как сокровище. И это тоже было унизительно: её муж прячет телефон от неё, как подросток, который боится, что мама отберёт.
Вера смотрела в потолок и думала не о любви, не о прошлом, не о том, «как раньше было». Она думала о простых вещах: где будет работать, если кабинет заняли. Сколько стоит съём жилья в их районе. Как Даня воспримет, если она уйдёт. И почему ей так стыдно — будто она делает что-то плохое, если решает жить.
В голове крутилась фраза Егора: «Ты никто без меня». Она пробовала её на вкус, как яд.
«Никто? — подумала она. — А кто тогда я, когда записываю клиенток, когда плачу за школу, когда тащу продукты, когда слушаю Даню, когда ночами считаю, как закрыть ипотеку? Я кто? Приложение к его фамилии?»
Её накрыло внезапным, спокойным решением. Не истерикой. Не протестом на эмоциях. Решением.
Утром она встала рано. Сделала кофе. Не спросила у Людмилы Ивановны, хочет ли она «покрепче» или «с молочком». Просто сделала себе. Потом оделась и вышла, сказав только сыну:
— Я по делам. После школы зайди к Люсе, хорошо?
Даня кивнул, не задавая вопросов. И это было странно: будто он давно ждал, что мама начнёт двигаться, а не терпеть.
Вера поехала в банк — открыла отдельный счёт. Потом — к юристу, по совету Люси. Юрист был сухой, как бумага, но полезный: сказал, что многое можно доказать, что важно не истерить, а фиксировать, что квартира хоть и оформлена на Егора, но платежи — общие, что вклад родителей тоже можно подтвердить переводами.
— Вам главное — перестать верить в сказки про «это всё его», — сказал юрист, щёлкая ручкой. — Если вы вкладывались, вы не воздух. Документы есть — значит, вы человек.
Потом она встретилась с тем самым бывшим гаишником — Виктором Палычем. Он был из тех мужчин, которые говорят мало, но по делу. Пах табаком и дешёвым одеколоном, как половина страны.
— Машину хочешь, говоришь? — прищурился он. — Не «угнать», а грамотно переставить? Чтобы без цирка?
— Я хочу, чтобы меня услышали, — сказала Вера. И сама удивилась точности формулировки. — И чтобы он понял: я не шутки шучу.
Виктор Палыч ухмыльнулся:
— Понял. Сделаем красиво. Только без самодеятельности. Я не люблю, когда люди горячатся. С горячими — потом проблемы.
Вера кивнула. Горячиться она как раз устала.
Вечером Егор пришёл с работы злой. Людмила Ивановна встречала его, как комендант общежития: жаловалась на «воспитание» Веры, на «современных женщин», на Даню, который «не уважает».
Вера слушала это из комнаты и не выходила. Она сидела на кровати и переписывалась с Виктором Палычем короткими сообщениями: адрес, время, документы. Всё спокойно, по делу.
Поздно ночью, когда в квартире наконец стихло, Вера вышла на балкон. Июль был душный, асфальт внизу ещё держал дневной жар. На парковке стояла машина Егора — чёрная, натёртая, «его гордость». Она смотрела на неё и не чувствовала ни радости, ни злорадства. Только холодную ясность: это не про машину. Это про то, что в их доме её давно поставили в угол — тихо, без скандала, просто перестали считать человеком.
Утром всё произошло быстро.
Егор выскочил во двор в одном носке, даже куртку не накинул. На месте машины — пустота. Он стоял и вертел головой, как человек, у которого украли не железо, а ощущение, что мир ему подчиняется.
— Вера! — заорал он так, что у соседей на первом этаже занавеска дрогнула. — Ты вообще в своём уме?! Где машина?!
Вера вышла на балкон с чашкой кофе. Спокойная. Даже слишком.
— Там же, где твоё уважение, Егор, — сказала она ровно, глядя сверху, как на сцену. — В неизвестном направлении.
Он поднял голову. Лицо перекосило.
— Ты что натворила?! Это уже… это… Ты понимаешь, сколько это стоит?!
Вера медленно отпила кофе. И вдруг почувствовала: она не дрожит. Сердце бьётся, да. Но не так, как раньше — не от страха, а от силы.
— Понимаю, — сказала она. — И это только начало разговора.
Егор замолчал на секунду. И в этой секунде, в его взгляде, промелькнуло то, чего Вера не видела годами: не уверенность, не снисходительность — растерянность.
А за его спиной, в окне кухни, возникла Людмила Ивановна — с открытым ртом, будто у неё из-под ног выбили табурет.
Вера поставила чашку на перила и, не повышая голоса, добавила:
— Сейчас поднимайся. Будем говорить. Долго. И без твоего «не начинай».
Егор поднялся не сразу. Сначала метался по двору, звонил кому-то, матерился в трубку, потом снова смотрел на пустое место так, будто там должна была проявиться машина, если он достаточно сильно этого захочет. Вера наблюдала сверху, и в ней не было злорадства. Было ощущение, как после долгой болезни: слабость ещё держит, но температура спала — голова ясная.
Когда он всё-таки влетел в квартиру, дверь хлопнула так, что на стене дрогнула рамка с фотографией — они втроём на море, Даня маленький, Егор улыбается. Вера всегда думала, что это фото про счастье. Теперь оно выглядело как реклама товара, который давно сняли с производства.
— Ты что творишь?! — Егор шагнул к ней, лицо красное, губы белые. — Ты… ты вообще понимаешь, что это уголовка?!
— Сними обувь, — спокойно сказала Вера.
— Чего?
— Сними обувь. Ты по ковру как по подъезду прошёл. Сними, а потом ори.
Он моргнул. На секунду завис — как компьютер, которому дали команду, не совпадающую с привычным алгоритмом. Потом сдёрнул кроссовки, швырнул их в угол. От злости, конечно. Но всё же снял.
Из кухни тут же вылетела Людмила Ивановна, как тревожная сирена:
— Егорушка, я же говорила! Я же говорила, что она… она ненормальная! Женщина не может так! Это же стыд!
— Людмила Ивановна, — Вера повернулась к ней, и в голосе не было ни просьбы, ни уважительной мягкости. — Сейчас вы молчите.
— Чего?!
— Молчите. Это разговор мужа и жены. Не вашего племянника и вашей домработницы.
Тётка задохнулась.
— Да как ты смеешь!
— Вот именно так и смею, — Вера сделала шаг к кухне и закрыла дверь. Не хлопнула — закрыла аккуратно, до щелчка. Оставив Людмилу Ивановну снаружи разговора. Это был такой простой жест, что Вера сама удивилась: почему раньше не делала?
Егор бросился к двери, дёрнул ручку:
— Открой! Ты что, заперла? Ты вообще…
— Я закрыла, — поправила Вера. — И давай без спектаклей. Сядь.
— Не буду я садиться!
— Тогда стой. Мне всё равно. Но слушать будешь.
Она села за стол. Положила перед собой телефон — свой, без пароля, без пряток. Егор стоял напротив, как обвиняемый, который вдруг понял, что суд уже начался.
— Где машина? — выдавил он, стараясь говорить тише, но голос всё равно срывался.
— В безопасном месте. Не на разборке. Не у каких-то твоих приятелей. В безопасном месте. И оформлено так, чтобы тебе потом никто не сказал, что её «угнали». Я ничего не украла, Егор. Я её переместила.
— Ты… ты с ума сошла… — он провёл ладонью по волосам. — Это моя машина!
— Нет, — Вера подняла глаза. — Это машина, купленная в браке. На деньги из брака. Не на твои личные подвиги. И ты месяц назад сказал мне: «Не дам, поцарапаешь». Значит, ты решил, что у тебя есть право запрещать. Сегодня я решила, что у меня есть право показать, что я не игрушка.
Он шумно выдохнул.
— То есть это месть?
— Это не месть. Это сигнал. Ты слишком долго жил так, будто я у тебя на содержании. Хотя я работаю. Я вкладываюсь. Я тяну дом. Я тяну Даню. Я тяну твоё настроение, твою усталость, твои «не начинай». И теперь у нас разговор не про машину. А про то, что ты сказал вчера: «Ты никто без меня».
Егор отвёл взгляд.
— Я в сердцах сказал.
— В сердцах? — Вера усмехнулась. — Знаешь, что самое смешное? Я ведь тоже раньше говорила «в сердцах» — только себе. Что потерплю, что так у всех, что мужики такие, что главное — семья. А потом оказалось, что я просто удобная. И ты привык, что удобная — значит вечная.
Он сел всё-таки. Не по команде — потому что ноги внезапно стали ватными. Вера это увидела и отметила: он впервые реально испугался.
— Чего ты хочешь? — тихо спросил он. — Денег? Машину? Развод?
— Я хочу нормальную жизнь. Где меня не унижают. Где со мной советуются. Где мою комнату не превращают в общежитие для твоей родни. И где сын не живёт в атмосфере постоянного напряжения.
— При чём тут Даня? — вспыхнул Егор.
— При том, что Даня уже взрослее тебя. Он сегодня спросил меня: «Ты опять будешь молчать?» Ты понимаешь, что это значит? Он смотрит на меня и ждёт, когда я перестану быть тряпкой. И он смотрит на тебя и видит мужчину, который орёт, запрещает и прячется в телефоне.
Егор резко поднял голову:
— Я не прячусь!
— Ты прячешься. В экран. В работу. В тётю. В «я устал». В «это временно». Во всё, что угодно, лишь бы не признать: ты перестал быть партнёром. Ты стал начальником.
Егор сжал кулаки на коленях.
— А ты стала… — он хотел сказать «истеричкой», это было видно по губам, по готовой интонации. Но проглотил. — Ты стала другой.
— Я стала собой, — отрезала Вера. — И вот что будет дальше.
Она достала из сумки папку — тонкую, но аккуратную. Положила на стол.
Егор посмотрел, как на опасный предмет.
— Что это?
— Копии платежей по ипотеке. Мои переводы. Переводы моих родителей. Договор на обучение в автошколе — оплачивала я. И… — Вера выдержала паузу. — Консультация у юриста. Да, Егор. Я была у юриста. Не потому что хочу тебя уничтожить. А потому что хочу перестать быть дурой.
Егор побледнел.
— Ты… ты уже всё решила?
— Я решила, что дальше так жить нельзя. А дальше — ты решай. У тебя есть два варианта.
Он сглотнул.
— Первый: Людмила Ивановна съезжает. Сегодня ты ей находишь жильё. Не «потом», не «когда-нибудь». Сегодня. Платишь ты. Потому что это твоя инициатива. И больше никакой родни без моего согласия.
— А второй? — хрипло спросил он.
— Второй: мы расходимся. Без шоу. По закону. Я не буду орать, бить посуду и бегать за тобой. Я просто уйду. И Даня уйдёт со мной, если захочет. А он захочет, не сомневайся.
Егор резко встал и прошёлся по кухне туда-сюда.
— Ты шантажируешь ребёнком!
— Я озвучиваю реальность. Ты с ним почти не разговариваешь. Ты даже не заметил, что он тебя боится в моменты, когда ты орёшь. Ты думаешь, он не слышит, как ты меня называешь? Он всё слышит.
Егор остановился, упёрся руками в стол.
— Вера… ну подожди. Давай без крайностей. Я… я правда хотел помочь тёте. Ей негде.
— А мне где? — спокойно спросила Вера. — Мне где жить, Егор? В собственной квартире, где меня никто не спрашивает? В комнате, которую забрали? В жизни, где меня называют «нищебродкой»?
Он открыл рот, закрыл. На лице мелькнуло то самое выражение — как будто он впервые увидел, что перед ним не «жена», а человек, которому больно.
В этот момент дверь кухни затряслась — Людмила Ивановна слушала под дверью, конечно, и теперь решила вмешаться.
— Егор! Открой! Она тебя настраивает! Она тебя разваливает! — голос тётки был визгливый, мокрый. — Ты мужчина! Ты глава! Ты что, позволишь ей вот так?!
Егор дёрнулся к двери, но Вера подняла руку:
— Не открывай. Если откроешь — разговор закончится. И выбор будет сделан за тебя.
Он замер.
Тишина стала густой. Слышно было, как в комнате Даня что-то двинул стулом — он тоже слушал. Вера знала это по ощущению: дома теперь не было ни одного места, где можно спрятаться от правды.
Егор сел обратно. Смотрел в стол.
— А если я… попробую? — спросил он тихо. — Если я правда… попробую?
— Не «попробую», Егор. Сделаешь. Конкретно. Сегодня.
— Хорошо… — он выдохнул и вдруг поднял на неё глаза. — Но машина… верни.
Вера кивнула:
— Верну. Как только ты покажешь, что это не очередное «временно».
Егор открыл дверь кухни.
Людмила Ивановна ворвалась внутрь, как буря.
— Я так и знала! Она тебя запугала! Ты что, тряпка?! Ты меня выгоняешь?!
— Люд, — Егор попытался говорить мягко, но голос дрожал. — Тебе надо пожить отдельно. Я помогу. Я оплачу комнату.
— Комнату?! — тётка схватилась за сердце театрально. — Ты меня в общагу?! После всего?!
— Это не обсуждается, — резко сказала Вера. — И ещё: мои вещи вы больше не трогаете. Вообще. Ни сегодня, ни завтра, ни в «последний раз».
— Ах ты… — Людмила Ивановна шагнула к ней. — Ты думаешь, ты тут хозяйка?
Вера встала. Медленно. Без крика.
— Я тут живу. И я больше не буду терпеть.
Тётка посмотрела на Егора, ожидая поддержки. Но Егор молчал. И это молчание было громче всех его прежних криков.
Людмила Ивановна поняла. Лицо перекосилось.
— Хорошо, — прошипела она. — Я уйду. Но ты ещё поплачешь, Егор. Ты с ней пропадёшь. Она тебя в гроб загонит.
— Это ты меня чуть не загнала, — неожиданно устало сказал Егор. — Собирайся, Люд. Я вызову такси.
Тётка ушла в комнату, громко хлопая дверцами шкафа, как будто каждое хлопанье — проклятие.
Вера села обратно и вдруг почувствовала, как у неё дрожат руки. Не от страха — от того, что она держалась, держалась и держалась, и вот теперь тело догоняло.
Егор заметил.
— Ты правда… готова была уйти? — спросил он.
— Я уже ушла внутри, — тихо ответила Вера. — Ты просто не замечал.
Он молчал долго. Потом выдавил:
— Я думал, ты никуда не денешься.
— Вот. Вот именно это и было твоей ошибкой.
Через час Людмила Ивановна стояла в прихожей с чемоданом. Даня вышел из комнаты. Смотрел на неё без злости, без уважения — просто как на неприятный шум.
— До свидания, — сказал он спокойно. — И не трогайте мои вещи в следующий раз.
— Ты смотри, какой умный, — процедила тётка. — Мать научила?
— Да, — ответил Даня. — Наконец-то.
Такси увезло Людмилу Ивановну. В квартире стало непривычно тихо. Даже воздух будто стал легче.
Егор стоял у окна, смотрел, как машина уезжает.
— Она мне потом это припомнит, — сказал он глухо.
— Это твоя проблема, — ответила Вера. — Ты взрослый. Ты сам привёл её сюда.
Он повернулся.
— А мы? Мы что теперь?
Вера подняла на него глаза.
— Теперь ты будешь учиться жить не как хозяин, а как муж. Если хочешь. Если не хочешь — не мучай. Ни меня, ни себя.
Егор кивнул, как человек, который слышит приговор, но ещё надеется на условный срок.
— Я… я попробую.
— Ты уже говорил это, — Вера встала. — Только раньше ты говорил и ничего не делал.
— Я сделаю, — сказал он поспешно. — С машиной — переоформим. С ипотекой — тоже разберём. Я… я не хочу тебя потерять.
Вера смотрела на него и вдруг поймала странную мысль: она не верит его словам, но ей больше не нужно верить. Ей нужно видеть действия. И это было облегчением.
— Завтра я забираю машину, — сказала она. — Я хочу ездить. Я хочу быть свободной. И ещё, Егор… — она сделала паузу. — Ты уберёшь пароль с телефона.
Он вздрогнул.
— Зачем?
— Потому что если ты живёшь со мной, а не рядом со мной, то прятать нечего. А если есть что прятать — тогда всё остальное бессмысленно.
Егор открыл рот, но не нашёл слов. Потом выдохнул:
— Хорошо.
Вера кивнула, как бухгалтер, который принял отчёт, но ещё не поверил цифрам.
На следующий день она ехала на машине — уже своей, по ощущению. Руки всё ещё помнили автошколу, но в груди было другое: не страх, а азарт. Егор сидел рядом, молчал, иногда нервно подсказки давал, потом замолкал — как будто учился не командовать.
— Ты нормально? — спросил он, когда они остановились на светофоре.
— Нормально, — коротко ответила Вера. — Я просто думаю, сколько лет я жила, будто за рулём ты, а я пассажир.
Егор смотрел в окно. Потом сказал тихо:
— Я правда… перегнул.
— Ты не перегнул, — спокойно ответила Вера. — Ты просто был собой. А я была удобной. Теперь удобной не будет.
Светофор переключился. Вера нажала газ.
И вот тут судьба, как будто решив добавить «яркую вспышку», ударила без предупреждения: телефон Егора, лежавший в кармане, завибрировал. На панели высветилось уведомление — он, видимо, не успел выключить показ сообщений на экране.
Вера увидела краем глаза — и этого хватило.
«Солнышко, ты где? Я скучаю. Вчера опять не приехал…»
Внутри у неё стало пусто. Без истерики, без волн. Просто пусто, как в комнате после выноса мебели.
Егор дёрнулся, схватил телефон.
— Не сейчас, — пробормотал он.
Вера плавно съехала к обочине и остановилась. Руки на руле — ровно. Голос — ровно.
— Выходи.
— Вера…
— Выходи из машины.
Егор побледнел.
— Это… это не то, что ты думаешь.
— Я ничего не думаю, — сказала она. — Я читаю. И делаю выводы.
Он смотрел на неё, как человек, у которого выдернули ковёр из-под ног.
— Это… это просто переписка.
— С «солнышком»? — Вера чуть улыбнулась. Язвительно, без радости. — Ты серьёзно сейчас?
Он попытался взять её за руку — она убрала руку так спокойно, будто отодвигала чужую чашку.
— Вера, подожди. Я запутался. Я… я не хотел.
— Ты не хотел — это когда не делаешь, — сказала она. — А ты делал. Параллельно со словами про «я не хочу тебя потерять». Очень удобно: одна дома терпит, другая пишет «скучаю».
Егор сглотнул.
— Это всё из-за того, что ты стала… холодной.
Вера медленно повернула голову. Посмотрела на него так, будто видела впервые.
— Ты сейчас серьёзно пытаешься сказать, что я виновата в твоей лжи?
Он замолчал.
И в этом молчании Вера поняла главное: он не изменится. Он может испугаться. Может сыграть роль. Может на неделю стать «мужем с кофе». Но внутри у него всё равно будет уверенность, что он имеет право. И что, если что — можно перевернуть всё так, будто виновата она.
Она снова сказала:
— Выходи.
Егор открыл дверь. Вышел. Стоял на обочине, растерянный, с телефоном в руке. И вдруг произнёс — почти как тогда, дома, только теперь голос был не уверенный, а жалкий:
— Ты без меня пропадёшь…
Вера рассмеялась. Тихо. Сухо.
— Ты всё ещё не понял, Егор? Я без тебя как раз начну жить.
Она закрыла дверь, включила поворотник и поехала. В зеркале заднего вида он уменьшался, становился точкой на фоне серых гаражей и грязного снега у обочины — февраль в городе всегда выглядит так, будто его кто-то забыл убрать.
Телефон в бардачке завибрировал. Люся.
Вера ответила через громкую связь.
— Ну что? — голос Люси был напряжённый. — Как прошло?
— Прошло, — сказала Вера. — Я увидела сообщение от его «солнышка». И всё стало на свои места.
— Ты где сейчас?
— Еду. К тебе. Потом к юристу. Потом домой за вещами. И знаешь… — Вера выдохнула, и впервые за долгое время это был выдох не от боли, а от освобождения. — Я не плачу. Вообще.
Люся молчала секунду, потом сказала тихо:
— Вот и правильно. Потому что слёзы — это когда жалко. А тебе себя уже не жалко. Ты себя наконец-то уважаешь.
Вера нажала на газ чуть увереннее. Впереди был город, пробки, документы, разговор с Даней, новая жизнь — без обещаний, без «временно», без чужих халатов и чужих правил.
И где-то внутри было одно короткое, железное:
«Я больше никому не позволю делать из меня никого».
Конец.