— Я не банкомат и не склад, понял?! — Елена так и сказала, не выбирая выражений, потому что в январе, когда за окном серый снег с песком, терпение заканчивается быстрее, чем зарплата. — Ты мне объясни: почему твоя мать опять пришла с пустой сумкой и ушла с полной?
— Тише ты, — Павел скинул куртку на табурет, как всегда мимо крючка, и даже не разулся нормально, носком сапога цепляя коврик. — Соседи же услышат.
— Пусть слышат. Они хоть правду услышат, а не то, что она всем про меня шепчет. — Елена ткнула пальцем в кухню. — Открывай холодильник. Давай, открывай. И смотри мне в глаза.
— Лена, ну что за цирк…
— Открывай!
Павел дернул дверцу. Внутри — полки, как после набега. Два жалких яйца в лотке, половина пачки масла, банка огурцов из прошлой жизни, и всё. Мясо пропало. Молоко пропало. Сыр пропал. То, что Елена вчера тащила из магазина по снежной каше, тоже пропало.
— Ну… — Павел поморщился, как будто холодильник пах не едой, а неприятным разговором. — Может, ты забыла, что сама что-то переложила?
— Я переложила, да. В сумку твоей матери. Сама собой, ага. — Елена облокотилась на стол, у нее дрожали пальцы, но голос был ровный, опасно ровный. — Я сегодня видела, как она берет мой сыр. Не «кусочек», а полпачки. И курицу — целиком. И мандарины — пакет. Она это делала спокойно, как дома. А потом мне улыбнулась и сказала: «Леночка, я чуть-чуть». Чуть-чуть, Паш. Чуть-чуть на четыре пакета.
— Она мама.
— А я кто? Пыль в углу? — Елена глотнула воздух, будто он был горячий. — Ты мне обещал, что поговоришь с ней. Обещал неделю назад. Позавчера. Вчера.
— Я говорил.
— Кому? Воздуху? Потому что она сегодня пришла без звонка. Без «можно». Без «привет». Просто: «Ой, я ненадолго». И сразу — к холодильнику.
— Ну она… она переживает. Ей одной скучно.
— Скучно — пусть сериал включит. Пусть подругу позовет. Пусть кота заведет. — Елена вдруг резко усмехнулась. — Хотя нет, коту тоже корм нужен, а она и его у нас бы «чуть-чуть» взяла.
Павел встал напротив, скрестил руки.
— Ты перегибаешь.
— Я перегибаю? — Елена подошла ближе, уже почти вплотную, чтобы он не мог прятаться в своей «нормальности». — Сколько раз она выносила еду? Давай считать. Колбасу — раз. Сыр — два. Масло — три. Йогурты — четыре. Рыбу — пять. Мясо — шесть. А потом пошло вообще без стыда. Ты мне скажи честно: ты в курсе? Вы вдвоем это придумали?
— Ты с ума сошла.
— Скажи: «Нет, Лена, я не в курсе». Скажи прямо.
Павел отвел взгляд.
— Я… я думал, она берет по мелочи. Ну… если ей надо…
— По мелочи? — Елена тихо засмеялась, и смех у нее вышел злой. — Так вот оно что. Ты знал. Тебе просто было удобно, что не ты покупаешь и не ты таскаешь. А виноватой буду я, да? «Жадная», «не женщина», «не семья»?
— Лена, ты опять начинаешь эти слова… она так не говорила.
— Она говорила. Просто не при тебе. При тебе она — «Леночка, солнышко». А как только ты на лестницу выходишь — у нее лицо меняется. И голос. И шепот этот: «Ну что, Павлуша, ты видишь, какая она…» — Елена передразнила свекровь так точно, что Павел дернулся. — Слушай, я уже не девочка. Я всё слышу, всё понимаю.
— Ты настраиваешь себя.
— Я настраиваю? — Елена кивнула в сторону прихожей. — А почему тогда у нее ключи от нашей квартиры? Откуда? Я их не давала.
Павел замер.
— Какие ключи?
— Не делай вид. — Елена достала из кармана халата связку. На ней болтался запасной ключ с красной пластмассовой биркой. — Я нашла. Вчера. В твоей куртке. В кармане. И не надо мне сейчас рассказывать про «случайно». Ты ей дал ключи.
— Это… — Павел запнулся, заметно побледнел. — Это на всякий случай. Если вдруг… ну мало ли.
— На какой «всякий»? — Елена подняла брови. — Чтобы она приходила, когда меня нет, и «чуть-чуть» забирала? Или чтобы она заходила, когда ты на работе, и устраивала здесь ревизию?
— Ты драматизируешь.
— Отлично. Тогда позвони ей. Сейчас. При мне. И скажи: «Мама, верни ключи». Давай. — Елена положила телефон на стол, как повестку. — Прямо сейчас.
Павел взял телефон, покрутил в руке. Положил обратно.
— Позже.
— Позже будет поздно. — Елена почувствовала, как внутри поднимается что-то тяжелое, липкое. — Паш, ты понимаешь, что это уже не про еду? Это про то, что я в этой квартире — не хозяйка. Я тут как квартирант, которого можно терпеть, пока он удобный.
— Лена…
— Что «Лена»? — Она резко развернулась к раковине, открыла воду, закрыла. Пустое действие, чтобы руки занять. — Я тебе так скажу: если ты сейчас не поставишь всё на место, дальше будет хуже. Она уже уверена, что может всё. Сегодня еда, завтра начнет в шкафы лазить. Потом начнет документы «случайно» смотреть.
— Ты совсем…
Звонок в дверь разрезал тишину, как нож по пакету.
Елена замерла, посмотрела на Павла.
— Только не говори мне, что это «случайно».
Павел тоже посмотрел на дверь. Он сразу понял. По времени, по наглости.
— Я открою, — сказал он и сделал шаг.
— Нет. — Елена опередила его, уже в прихожей. — Я открою. Это мой дом. Пока еще.
Она распахнула дверь.
На площадке стояла Татьяна Михайловна. Шубка короткая, модная, волосы уложены, губы яркие, глаза — холодные. В руках — та самая плотная сумка, как у хозяйки рынка.
— Ой, вы оба дома. Как удачно, — сказала она так, будто их отсутствие было ее планом, а присутствие — приятной неожиданностью. — Павлуша, я на минутку. Мне нужно… — она сделала паузу и посмотрела на Елену, — кое-что взять.
— У нас ничего брать не надо, — спокойно сказала Елена и не отступила в сторону.
Татьяна Михайловна улыбнулась, но улыбка была тонкая.
— Леночка, ну что ты как чужая. Мы же…
— Мы не «мы». — Елена отрезала. — Вы за последние два месяца унесли отсюда продуктов больше, чем я в детстве видела на Новый год. И делали это без спроса.
— Ой, началось… — Татьяна Михайловна вздохнула, театрально, чтобы Павел слышал. — Павлуша, ты слышишь? Она меня обвиняет.
— Мама, — Павел вышел в прихожую и сразу стал как школьник между учительницей и строгой матерью. — Давайте спокойно.
— Спокойно? — Елена кивнула на сумку. — Сумку с собой зачем принесли? Опять «на минутку»?
— Я вообще-то к вам как к семье, — Татьяна Михайловна подняла подбородок. — У меня вечером гости. Сестра с мужем. Ты же знаешь, Павлуша, как они едят. Я подумала: ну зачем мне тратиться на магазин, если у вас всё равно…
— Если у нас всё равно что? — Елена шагнула вперед. — Если у нас всё равно можно забрать?
Татьяна Михайловна резко изменилась в лице.
— Девочка, ты не забывайся. Ты тут кто?
— А вы тут кто? — Елена не повысила голос, но слова стали тяжелыми. — Входить в чужую квартиру и выгребать холодильник — это нормально?
— Чужую? — Свекровь повернулась к Павлу. — Павлуша, ты слышишь? «Чужую»! Ты привел в дом женщину, которая меня чужой называет.
Павел сглотнул.
— Лена, ну…
— Нет, Паш. — Елена подняла руку, останавливая его. — Сейчас ты молчишь. Сейчас говорю я. Потому что я одна тут пока еще вижу реальность. Татьяна Михайловна, вы не просили. Вы брали. И делали вид, что я должна радоваться.
— Я мать твоего мужа, — свекровь прошипела. — И я знаю, как надо в семье.
— Тогда начинайте с себя. — Елена посмотрела прямо. — Хотите угощать сестру — покупайте. Хотите прийти — звоните заранее. Хотите взять — спрашивайте. Всё просто.
— А если я не буду спрашивать? — Татьяна Михайловна сделала шаг вперед, вдавливая Елену взглядом. — Что ты сделаешь?
Елена улыбнулась уголком рта.
— Я вызову участкового. — Она произнесла это буднично, как «чайник выключи». — И да, Паш, посмотри мне в глаза: я сделаю. Мне уже всё равно, как это будет выглядеть.
Павел дернулся.
— Лена, ты… ты что…
— Вот. — Елена протянула свекрови запасной ключ с красной биркой. — Это ваше? Или вы скажете, что он «сам завелся»?
Татьяна Михайловна на секунду растерялась. Потом быстро взяла себя в руки.
— Ах вот оно что… — Она повернулась к сыну. — Павлуша. Ты ей дал ключ? Ты предал мать?
— Я… — Павел осекся.
— Он не предал, — Елена перебила. — Он просто выбрал самый удобный вариант. Чтобы вы приходили и брали, а я молчала. Но я больше молчать не буду.
— Ты всё разрушишь, — сказала свекровь тихо, и в этом было больше угрозы, чем в крике. — Ты думаешь, ты победишь? Ты думаешь, тебя кто-то поддержит? Павлуша мой сын.
— Тогда пусть он сейчас скажет, — Елена повернулась к Павлу. — Четко. При вас. «Мама, верни ключи. И перестань брать еду».
Павел стоял, как прибитый. Смотрел то на мать, то на жену. И вдруг выдал то, от чего Елене стало холодно.
— Мама… ну… ты правда могла бы… ну не так явно. — Он выдохнул. — Лена из-за этого нервничает.
Елена медленно повернула голову.
— «Не так явно». — Она повторила, будто проверяла слова на вкус. — То есть вопрос не в том, что она берет. Вопрос в том, что она попалась.
Татьяна Михайловна победно подняла брови, будто сказала: «Ну вот».
— Павлуша, — ласково протянула она, — пошли. Тут истерика. А мне еще стол накрывать.
Елена закрыла дверь наполовину, оставив щель ровно на то, чтобы свекровь не прошла.
— Никуда вы не пойдете, Татьяна Михайловна. Вы сейчас отдаете ключи. И уходите. Без сумки. Пустой. Так, как пришли.
— Я не уйду, — свекровь попыталась протиснуться. — Ты меня не выгонишь.
Елена резко захлопнула дверь. Не до конца, но достаточно, чтобы щелкнул замок.
— Паш, — сказала она уже ему, через дверь, но так, чтобы слышали оба. — Либо ты сейчас забираешь у нее ключи и ставишь точку. Либо можешь собирать вещи и жить у нее. Третьего не будет.
— Лена, ты угрожаешь?
— Нет. Я озвучиваю реальность.
Снаружи послышалось возмущенное:
— Павел! Ты слышишь? Она меня запирает! На лестнице! Как собаку!
Павел застонал, как человек, который хочет исчезнуть.
— Лена, открой… пожалуйста…
Елена открыла дверь снова. На сантиметр. Свекровь сразу потянулась вперед, но Елена не отступила.
— Ключи, — повторила она.
Татьяна Михайловна бросила взгляд на сына. Тот молчал. Тогда свекровь достала из кармана второй ключ — блеснул металл — и швырнула его Елене на коврик.
— Довольна? — прошипела она. — Довела до унижения.
— Еще сумку. — Елена кивнула на ее пакет.
— Ты совсем обнаглела.
— Сумку.
Павел наконец поднял голос:
— Мама, хватит. Отдай и уходи.
Татьяна Михайловна медленно опустила сумку на пол, будто бросала не пластик, а свою «власть». Потом развернулась, спускаясь по лестнице, и на ходу бросила:
— Ты пожалеешь, Павлуша. Ты пожалеешь. А ты, — она оглянулась на Елену, — еще узнаешь, что такое одиночество.
Дверь закрылась. В квартире стало тихо, но это была не спокойная тишина — в ней звенело.
Павел вошел на кухню, сел, уставился в столешницу.
— Зачем ты так? — спросил он глухо. — Можно же было… мягче.
— Мягче? — Елена подошла, оперлась на спинку стула. — Я два месяца была «мягче». Я улыбалась. Я молчала. Я покупала снова и снова. Я делала вид, что ничего не происходит. А вы оба делали вид, что я просто истеричка.
— Она моя мать.
— А я твоя жена. — Елена сказала это тихо, но будто ударила. — И знаешь, что самое мерзкое? Ты только что показал мне, что я у тебя — где-то ниже ее сумки.
Павел резко поднял голову:
— Не ниже! Просто… ты же понимаешь, мама одна.
— И что? — Елена всплеснула руками. — У нас что, написано на двери: «Склад для одиноких мам»? И если она одна, значит можно делать со мной что угодно?
Павел потер лицо ладонями.
— Лена, ну хватит. Давай просто жить. Не доводи до развода.
Елена замолчала на секунду. Слово «развод» повисло в воздухе, как дым от дешевой сигареты — противный и вязкий.
— Поздно, Паш. — Она посмотрела на него внимательно. — Ты сейчас честно скажи: ты когда ключи ей отдавал, ты понимал, что она будет приходить, когда меня нет?
Павел молчал.
— Паш?
— Она… — он выдавил, — она просила. Говорила, что ты «слишком самостоятельная», что ей надо «иногда помочь по дому». И… да. Я думал, пусть зайдет, когда тебя нет. Чтобы вы не ругались.
Елена улыбнулась коротко, без радости.
— То есть ты решил, что лучший способ «чтобы мы не ругались» — это дать ей доступ в квартиру. Тайком. Отлично.
— Я не хотел зла.
— А получилось. — Елена взяла телефон со стола. — Знаешь что? Я сейчас позвоню своей подруге. И переночую у нее. Мне надо остыть.
— Лена, не надо. — Павел вскочил. — Давай поговорим.
— Мы уже поговорили. — Елена прошла в спальню, начала доставать сумку. — И еще: я завтра поменяю замок. И это не обсуждается.
— Ты меня выставляешь?
— Нет. — Елена застегнула молнию. — Я просто впервые за долгое время делаю так, чтобы мне не было противно от самой себя.
Павел шагнул к ней, попытался взять за руку.
— Лена… ну…
— Не трогай. — Она отдернула руку. — Ты хотел «мягче»? Вот оно, мягче. Я ухожу без скандала. Пока без скандала.
Павел стоял, словно не понимал, что это всерьез. А Елена уже была в прихожей, натягивала ботинки.
— Я завтра вернусь за вещами, — сказала она. — И мы с тобой договоримся — как взрослые. Если ты вообще еще умеешь быть взрослым.
Она открыла дверь, шагнула на площадку и вдруг услышала за спиной:
— Ты думаешь, ты права? — Павел сказал это с обидой, как мальчишка. — Ты думаешь, тебя кто-то будет ждать?
Елена остановилась. Не обернулась сразу. Потом медленно повернулась и посмотрела на него так, будто ставила точку.
— Я себя ждать буду, Паш. Вот и всё.
Она пошла вниз по лестнице, и снег за окном казался темнее обычного, а воздух — колючее. И всё равно внутри было легче, чем в квартире, где чужая сумка всегда была важнее ее слов.
…На улице Елена набрала подруге. Та ответила почти сразу.
— Лена? Ты чего такая? Ты плачешь?
— Нет, — выдохнула Елена. — Я злюсь. И мне надо переночевать не дома.
— Приезжай. Адрес тот же. Поднимайся, не стесняйся.
Елена кивнула, хотя подруга не видела.
— Спасибо. Я сейчас.
Она убрала телефон и пошла к остановке. Январь жевал город медленно: фонари в тумане, снег под ногами, маршрутки, которые не хотят останавливаться. И где-то в этой серости Елена вдруг поймала себя на мысли: это не конец. Это только начало неприятного, но честного разговора — уже не со свекровью, а с собственной жизнью.
И именно с этой мыслью она поднялась в подъезд подруги, нажала домофон, вошла в теплый подъезд и, пока лифт полз вверх, почувствовала, как внутри набирается решимость — не «мягкая», не «удобная», а настоящая.
Часть вторая
— Заходи, разувайся, — подруга, Оля, встретила ее в махровом халате, с мокрыми волосами и чашкой чая в руке. — Ты как будто с поля боя. Давай говори. Только без «всё нормально».
— Всё ненормально, — Елена скинула куртку, повесила аккуратно, как будто порядок мог удержать её от взрыва. — Он ей дал ключи.
— Кому — ей? — Оля прищурилась, уже понимая.
— Его маме. — Елена прошла на кухню, села. — И она таскала еду. Не «взяла разок», а прям стабильно. А сегодня пришла с сумкой, как в магазин. И он мне такой: «ну не так явно». Понимаешь? Не «не бери». А «не так явно».
Оля поставила чашку перед Еленой.
— Я бы его… — Оля махнула рукой. — Ладно. Ты что делать будешь?
— Завтра поменяю замок. — Елена отпила чай и обожглась. — И поговорю с ним. И еще… я хочу понять, сколько она брала. Потому что это же не просто «гости». У нее что, бизнес? Она кому-то готовит? Продает? Я не верю, что это просто жадность.
Оля кивнула.
— Слушай, а ты уверена, что она не… ну… не носит это кому-то? Сестре, соседям? Или, скажем, не живет у нее кто-то?
— Вот! — Елена стукнула пальцем по столу. — Я сегодня ровно про это подумала. Она слишком уверенная. Как будто она выполняет план.
Оля посмотрела на Елену внимательно.
— Тогда делай так. Завтра с утра едешь к себе, меняешь замок. Потом — спокойно, без истерики, просишь Павла показать переписку с мамой. Не даст — уже ответ. И еще: проверь карты. У вас общие?
— Карта у нас одна на продукты. Я ей пользуюсь.
— Проверь выписки. Может, там не только еда. — Оля наклонилась ближе. — И не оставайся с ним одна, если будет давить. Ты его знаешь лучше меня, но «мамин сын» в угол загнанный — это всегда сюрпризы.
Елена молча кивнула. Внутри уже не было паники, только холодная злость.
Наутро она вернулась в квартиру рано, пока город еще сонный. Ключ повернулся в замке — старом, ненадежном — и это даже смешно было: сколько драм, а замок как в общаге.
Павел сидел на кухне, в мятой футболке, с красными глазами.
— Ты пришла, — сказал он тихо.
— Я тут живу, — Елена положила сумку на стул. — Пока что.
— Лена, я всю ночь думал.
— Отлично. Тогда слушай. — Елена достала телефон. — Я меняю замок сегодня. И хочу увидеть вашу переписку. С мамой. Где вы про ключи говорили.
— Зачем? — Павел напрягся.
— Чтобы понять, насколько глубоко ты в этом. — Елена села напротив. — Давай без спектакля. Покажи.
Павел сглотнул.
— Это личное.
— А то, что она ходила сюда, когда меня нет, — это как? Очень личное? — Елена улыбнулась, но глаза были жесткие. — Паш, не зли меня. Я и так на пределе.
Павел дернул плечом, взял телефон, полистал. Потом положил экраном вниз.
— Там… там ничего такого.
— Покажи.
— Лена…
— Покажи.
Он молчал. И в этом молчании было больше правды, чем в любых словах.
Елена встала, подошла к холодильнику, открыла. Пусто. Потом открыла верхний шкаф — там, где она держала крупы и консервы. Тоже заметно поредело.
— Она еще и отсюда брала, да? — спросила Елена, не оборачиваясь.
— Лена, ну…
— Отвечай.
— Да, — выдохнул Павел. — Она… она просила. Говорила, что ей надо.
Елена закрыла шкаф.
— Кому ей надо? Ей самой или кому-то еще?
— Лена, ты как следователь.
— Я как человек, которого держат за дуру. — Елена повернулась к нему. — У твоей мамы кто-то живет?
Павел поднял глаза и снова отвел.
— Мама помогает…
— Кому?
— Сестре. — Павел сказал это быстро, будто надеялся, что слово «сестра» всё оправдает. — Тете Вале. У них проблемы.
— Какие проблемы? — Елена подошла ближе. — Почему я об этом узнаю сейчас?
— Потому что… — Павел потер лоб. — Потому что ты бы начала вот это всё.
— «Вот это всё» — это правда. — Елена кивнула. — Дальше. У тети Вали «проблемы» — это что? Денег нет? Муж пьет? Дети? Говори.
Павел замолчал. Потом выдавил:
— Она в долгах.
Елена на секунду прикрыла глаза.
— В каких долгах?
— Кредиты. Микрозаймы. — Павел говорил, как будто ему стыдно произносить эти слова в собственной кухне. — Мама пытается закрыть. Она… она носит им продукты, чтобы они не тратили.
— И поэтому тащит у нас. — Елена кивнула, будто собирала пазл. — А ты… ты почему мне не сказал?
— Мама запретила. Она сказала, что ты… что ты начнешь считать, упрекать. — Павел поднял голову, в голосе появилась злость. — Она сказала, что ты не поймешь.
— Конечно не пойму, — Елена наклонилась к нему. — Потому что это враньё. И манипуляция. Если бы вы пришли и сказали: «Лена, вот такая история, давай решать», — я бы решала. Но вы решили тихо тянуть из меня и делать вид, что так и надо.
Павел вскочил.
— Ты опять про «из тебя»! Ты будто чужая!
— А ты будто чужой, Паш. — Елена не отступила. — Потому что муж не прячет от жены долги родственников. И не раздает ключи от квартиры. И не разрешает своей маме лазить по чужим шкафам.
Павел сжал кулаки.
— Ты говоришь так, будто я преступник.
— Ты соучастник. — Елена произнесла это спокойно. — И знаешь, что еще? Твоя мама меня ненавидит не за то, что я «жадная». А потому что я не готова быть ковриком. Ей нужен сын, который слушается. И невестка, которая молчит.
Павел резко выдохнул.
— Ты хочешь, чтобы я от мамы отказался?
— Я хочу, чтобы ты от вранья отказался. — Елена посмотрела ему прямо в глаза. — Хочешь помогать — помогай. Но не моими руками и не из моего холодильника. И не через обман.
Павел сел обратно, уткнулся в ладони.
— Я запутался.
— Нет, — Елена покачала головой. — Ты просто выбрал маму, потому что так привычнее. А со мной ты думал: «ну она потерпит». Не потерплю.
Павел поднял голову, голос стал тише:
— Если я поговорю с мамой… если я скажу ей, чтобы она больше не приходила…
— Уже поздно, — Елена сказала честно. — Потому что дело не в том, что она приходит. Дело в том, что ты мне не верил. Ты видел пустой холодильник и говорил: «ты путаешь». Ты видел ключ — и молчал. Ты видел сумку — и сказал «не так явно». Я после такого не могу расслабиться рядом с тобой. Понимаешь? Я дома должна быть дома. А не на посту.
В дверь позвонили. Один раз. Потом второй — настойчиво.
Елена и Павел переглянулись.
— Это она, — сказал Павел, и голос у него упал.
— Отлично, — Елена поднялась. — Сейчас будет финал.
Она открыла дверь.
Татьяна Михайловна стояла на площадке уже без улыбки. Лицо злое, глаза колючие. Рядом — женщина постарше, с серым лицом и губами, сжатыми так, будто всю жизнь терпела. Тетя Валя, видимо. И еще подросток с капюшоном, уткнувшийся в телефон.
— Ну что, — сказала свекровь, не здороваясь, — наигралась? Довольна? Павлуша мне всю ночь не отвечал. Я пришла поговорить.
— Говорите, — Елена отступила, но не из вежливости — просто чтобы они не перли грудью. — Только быстро и по делу.
Татьяна Михайловна зашла первой, как хозяйка, и сразу направилась на кухню, будто там был ее трон. Тетя Валя вошла следом, неловко, подросток — за ней.
Павел встал, как будто хотел спрятаться за шкаф.
— Мама… — начал он.
— Молчи, — отрезала Татьяна Михайловна. — Тут женщина решила, что она главная. Ну, давай, Леночка, скажи при всех, что я «ворую». Скажи. Посмотри тете Вале в глаза.
Елена посмотрела на тетю Валю. Та избегала взгляда.
— Я скажу иначе, — спокойно произнесла Елена. — Вы брали продукты без спроса. Регулярно. С ключами, которые вам дал ваш сын. Вы врали мне в лицо. Это факт.
Татьяна Михайловна вспыхнула.
— Ты слышишь, Валя?! Она меня позорит!
Тетя Валя наконец подняла глаза, и в них было что-то липкое, тяжелое.
— Таня… ну ты же сама… — начала она тихо.
— Молчи! — свекровь дернулась к ней. — Ты всегда молчи! Ты и довела себя до…
Елена резко вмешалась:
— Стоп. Не надо тут спектаклей «все бедные, одна Лена плохая». — Она повернулась к тете Вале. — У вас долги?
Тетя Валя кивнула еле заметно.
— А вы просили помощи нормально? — продолжила Елена. — Пришли, сказали: «Лена, тяжело, давай думать». Нет. Вы решили, что можно молча брать у нас.
Подросток поднял голову:
— А чё, нельзя что ли? У вас же есть.
Елена посмотрела на него так, что он тут же снова уткнулся в телефон.
Татьяна Михайловна ударила ладонью по столу.
— Вот! Вот оно! — она ткнула пальцем в Елену. — Холодная! Каменная! Я же тебе говорила, Павлуша: она не про людей, она про себя!
Елена кивнула, будто соглашаясь, и это свекровь сбило.
— Хорошо, — сказала Елена. — Тогда давайте про людей. Павел, скажи матери при всех: ты дал ей ключи?
Павел побледнел.
— Паш, — тихо сказала Елена, — либо ты сейчас говоришь правду, либо я ухожу навсегда. Прямо сегодня.
Татьяна Михайловна шагнула к сыну:
— Павлуша, не смей…
— Да, — выдохнул Павел. — Дал.
В кухне стало тихо.
Тетя Валя опустила голову.
Татьяна Михайловна будто задохнулась.
— Ты… ты что сейчас сказал?
— Я дал. — Павел поднял голову, и голос у него дрогнул, но в нем впервые за долгое время появилась не мамина, а его собственная злость. — Потому что ты меня уговаривала. Потому что ты давила. Потому что ты сказала, что Лена «не поймет». А я… я слабый. Мне было проще тебя слушать.
Татьяна Михайловна сделала шаг назад, как будто ее ударили.
— Ах вот как. Значит, я виновата.
— Вы виноваты, — спокойно сказала Елена. — И он виноват. И я виновата, что терпела. Но теперь всё.
Свекровь резко повернулась к Елене:
— Ты хочешь нас уничтожить? Ты хочешь, чтобы Павел остался без матери?
— Нет. — Елена покачала головой. — Я хочу, чтобы вы перестали уничтожать меня. А Павел пусть сам решает, кто он. Муж или мальчик на поводке.
Тетя Валя вдруг всхлипнула:
— Таня, ну хватит… я же говорила… не надо было… — Она посмотрела на Елену, и в этом взгляде была просьба и стыд. — Извините… я не знала, что так…
— Вы знали, — мягко, но твердо ответила Елена. — Просто вам было удобно не знать.
Татьяна Михайловна резко взяла сумку, будто хотела схватить хоть что-то.
— Пойдем, Валя. Тут нам делать нечего. — Она повернулась к Павлу и бросила: — Запомни, сын. Это она тебя от семьи отрезала.
Елена дернулась на слово, но удержалась, только медленно сказала:
— Не я. Вы сами.
Свекровь уже была в прихожей.
— Павлуша! — крикнула она. — Ты со мной или с ней?
Павел стоял, будто его прибили. Потом он шагнул… не к двери, а к Елене. Очень медленно.
— Мама, — сказал он глухо, — иди домой. Пожалуйста.
Татьяна Михайловна застыла. Потом лицо ее перекосилось, и она прошипела:
— Значит, так. Хорошо. — И уже тише, на ухо, будто проклятие: — Ты еще прибежишь. Когда она тебя выкинет.
Дверь хлопнула.
Елена опустилась на табурет, будто у нее из-под ног вынули пол.
Павел сел напротив.
— Я… я не знаю, как правильно, — сказал он тихо. — Но я понял, что я тебя предал.
Елена молчала. Потом спросила, очень просто:
— И что дальше?
Павел сглотнул.
— Я готов… я готов помогать тете Вале, но по-честному. Я готов отдавать часть своей зарплаты. Я готов… но без ключей, без тайных походов, без этого позора.
— А я? — Елена посмотрела прямо. — Ты готов со мной жить так, чтобы я не боялась, что завтра снова «ой, я на минутку»?
Павел кивнул, слишком быстро.
— Да.
Елена устало усмехнулась.
— Слова. Я их уже слышала.
— Тогда что мне сделать?
Елена встала, пошла в прихожую, достала из сумки бумажку — заранее распечатанную, потому что она не была дурой и не верила в внезапные прозрения.
— Вот. — Она положила на стол лист. — Это заявление на развод. Я еще вчера ночью набросала. Не подала, просто… чтобы было.
Павел побледнел.
— Ты… ты уже решила?
— Я решила, что больше не буду жить на доверии в одну сторону. — Елена говорила ровно, будто читала инструкцию. — Но я не зверь. У тебя есть выбор. Мы можем попробовать терапию, разговоры, правила. Но тогда ты подписываешь другое.
— Что? — Павел хрипло спросил.
Елена достала второй лист.
— Расписка. Что ключей у третьих лиц нет. Что без моего согласия никто не входит. Что расходы на помощь родственникам — только из твоих денег, отдельно, прозрачно. Без «не так явно». — Она посмотрела ему в глаза. — Подпишешь?
Павел взял лист дрожащими руками.
— Это унижение…
— Нет, — Елена качнула головой. — Унижение — когда меня держат за дуру. Это просто правила. Взрослые.
Павел долго смотрел на бумагу. Потом тихо сказал:
— Я подпишу.
— И еще, — добавила Елена. — Замок я всё равно меняю. Сегодня.
— Хорошо.
Елена кивнула. Внутри у нее не было победы. Было ощущение, что она сама себя спасла — и это дорого стоит.
Через два часа пришел мастер. Сверлил, ругался на старую дверь, ворчал про «всё на соплях». Павел сидел рядом, молча. Елена стояла у окна, смотрела, как по двору тащат елку к мусорке — январь прощался праздником окончательно.
Когда мастер ушел, Елена положила новые ключи на стол и сказала:
— Один тебе. Один мне. Запасных — нет. Никому.
Павел кивнул и вдруг спросил:
— А ты… ты останешься?
Елена посмотрела на него долго.
— Сегодня — да. Но не потому что мне тебя жалко. А потому что я хочу посмотреть, способен ли ты быть мужем, а не курьером маминых хотелок.
— Я постараюсь.
— Постарайся делом, — сказала Елена и впервые за много дней выдохнула чуть свободнее. — Потому что если снова начнется — я уйду. И тогда уже без разговоров.
Павел кивнул, и в этом кивке было больше страха, чем любви, но иногда именно страх делает людей честными.
Елена подошла к холодильнику, достала список покупок и положила на стол.
— Идем в магазин, — сказала она. — Вместе. Ты понесешь пакеты. А я буду смотреть, как ты выбираешь — не «чуть-чуть», а нормально. И не для кого-то там, а для нас.
Павел встал.
— Пойдем.
Они вышли из квартиры, закрыли дверь новым ключом. На лестнице было тихо. Никто не стоял с сумкой. Никто не улыбался тонко. И Елена вдруг поняла: сильный конфликт не всегда заканчивается красивой точкой. Иногда он заканчивается простым действием — повернуть ключ и сделать шаг туда, где тебя больше не продают за чужую «семейность».
Конец.