Ирина, стукнув сапогом о сапог, чтобы сбить грязь, шагнула в полумрак избы. У стола сидела Марина. Её силуэт, сгорбленный и неподвижный, словно врос в старый деревянный стул.
— А ты чего без света? — спросила Ирина, и голос её прозвучал непривычно громко в тишине комнаты.
— Около дома кто-то ходил, — ответила Марина, в голосе женщины звучали нотки паники. — Ир, мне кажется, это Фёдор.
— Да перестань, — попыталась успокоить её Ирина, хотя и сама почувствовала, как по спине пробежал холодок. — Нет его в селе, бабы на ферме говорили, у лесника на кордоне пропадает, пьянствуют там с ним.
Она зажгла керосиновую лампу. Тусклый, дрожащий свет выхватил из темноты испуганное лицо Марины, её бледные губы и широко распахнутые глаза. Ирина поставила лампу на стол.
— Ужинала? — шёпотом, чтобы не разбудить Танюшку, спросила подругу.
Та качнула головой.
— Нет, не хочется.
— Тебе есть надо, Маринка, — Ирина принялась собирать нехитрый ужин: варёные вкрутую яйца, картошку, квашенную капусту. — Танюшку чем кормить будешь, если молоко пропадёт? Вон похудела как, одни глаза остались.
Марина прижала руки к груди, словно пытаясь удержать бьющееся в ней сердце.
— Тревожно мне, Ир, душа болит, боюсь я. Фёдор ведь злопамятный. Хоть и развели нас, а чувствую, в покое не оставит.
— Оставит, — твёрдо ответила Ирина, хотя и сама не была в этом уверена. — Говорят, к ним на кордон Варька Чумакова наведывается. Шуры-муры с Федькой крутит. Так что отвяжется он от тебя. Давай поужинаем, да спать ляжем, пока твоя красавица не проснулась и концерт нам не устроила.
Они молча принялись за еду. Свет лампы мерцал, отбрасывая на стены пляшущие тени.
— Зима какая-то ненормальная, — наконец нарушила молчание Марина. — Средина декабря, а снега нет. То дожди лили, теперь вот мороз давит.
Она поёжилась, хотя в натопленном доме было тепло.
— Это точно, — поддержала разговор Ирина.
За окном, в кромешной темноте, поскрипывали деревья, и редкие порывы ветра завывали в трубе, словно голодные волки.
Они поужинали, убрали со стола остатки еды и легли спать. Танюша захныкала было в своей колыбельке, но Марина покачала её, и девочка утихла. Ночь тянулась медленно, наполненная тревожными шорохами и скрипами. Ирина спала чутко, её сознание нет-нет да и возвращалось к словам Марины. Ей казалось, что где-то в темноте, за стенами её дома, таится что-то недоброе, что-то, что нарушало обычный ход вещей. Утром, когда лучи солнца ещё даже и не думали осветить начало нового дня, она встала и направилась в хлев. Корова, Бурёнка, мирно жевала жвачку, только глаза её тревожно следили за хозяйкой.
— Заждалась? — ласково проговорила она. — Сейчас пойло принесу, сена дам.
Выдоив корову, сходила к колодцу, принесла воды. Когда вернулась в дом, Марина, сидя на кровати, кормила Танюшку.
— Марин, я на ферму, — сказала она подруге и стала переодеваться в рабочую одежду.
— Хорошо, — кивнула Марина. — Я сейчас Танюшку покормлю, потом обед приготовлю, и буду воду греть. Стирки вон сколько накопилось.
Вернувшись домой, Ирина пожаловалась.
— Голова болит, и кости все ломит, наверно, заболела. — пожаловалась она. — А на ферму идти нужно, подменной сейчас нет. Машка родила, дома с ребёнком сидит, в доярки бабы не слишком рвутся. Заработок не больше, чем у свекловичниц, а вкалывать надо за двоих. Те зиму дома сидят по тёплым хатам, а мы в любую погоду на ферму идём.
— Ир, ты ложись, — посоветовала Марина. — Я тебе сейчас шиповник с калиной заварю, потом спиртом разотру, пропотеешь, глядишь, и легче станет. А по хозяйству сама справлюсь.
Ирина посмотрела на неё с благодарностью. Ей сейчас действительно нужно было отлежаться.
Когда Фёдор вернулся на кордон, Семён спал сном праведника. Его могучий храп сотрясал избу, вторя завываниям ветра снаружи. В избе стоял густой запах сырости, дыма и алкоголя.
— Дрыхнет, — криво усмехнулся Травкин, оглядывая спящего Семёна. — С таким работником весь лес вырубят, а он и не заметит.
Он подошёл к печи, где ещё тлели угольки. Растопил её снова, и тепло стало постепенно наполнять избу, вытесняя промозглый холод. Затем прошёл к столу, на котором лежали остатки их недавнего застолья. Бутылка из-под самогона, уже почти пустая, стояла рядом с тарелкой, на которой лежали огурцы. Фёдор подцепил один вилкой и отправил в рот, ощущая резкую, приятную кислоту. Затем он поднял бутылку, пригубил, допивая последние капли жгучей жидкости. Допив остатки, что были в бутылке, и закусив солёным огурцом, он почувствовал, как тело обволакивает блаженная истома. Он даже не стал раздеваться, лишь скинул сапоги и тут же погрузился в сон. Проснулся от того, что Семён ходил по избе.
— Ты чего топочешь как медведь? — недовольно буркнул Травкин.
— Опохмелиться надо, голова трещит, — хрипло проговорил Волошин.
— Нечем, всё вчера выпили, — проговорил Фёдор, и кряхтя, сел на кровати.
— А ты куда ночью ходил? — задал неожиданный вопрос Семён. — Я думал, в Ольговку, за бутылкой.
— Не был я в Ольговке, тебе с перепоя показалось. По нужде выходил, а больше нигде не был.
Волошин подозрительно посмотрел на Травкина.
— Да вроде долго тебя не было.
— Говорю, показалось, — повысил голос Фёдор и зло поглядел на собутыльника.
— Делать что будем, в доме ни капли, а голова гудит, точно чугунная. Может, сходишь, принесёшь? — попросил Волошин.
— Я тебе что, мальчик на побегушках? — буркнул Фёдор, вставая с кровати.
— Ты ж вчера говорил, что пойдёшь к Варьке, — не унимался Семён. — У неё всегда есть.
— Никуда я не пойду, — обозлился Фёдор, — отлежаться надо, думаешь, у меня голова не болит?
В это время во дворе залаяла собака, и на пороге затопали чьи-то шаги. Дверь отворилась, и на пороге избы, вместе с клубами холодного воздуха, появилась женщина.
Варвара, молодая баба лет двадцати пяти, с копной рыжих волос, неуклюже ввалилась в горницу. Её щёки разрумянились от ходьбы, а глаза блестели озорным огоньком. Семён, словно очнувшись от спячки, тут же подскочил к ней и заходил вокруг.
— Варюшка, золотце моё! — прохрипел он. — Ты прямо почувствовала, что загибаюсь. Думал, помру здесь без опохмелья.
Варвара, не обращая на него внимания, подошла к столу и стала выставлять бутылки. Потом повернулась к мужчинам и, улыбаясь, проговорила:
— Сразу с запасом взяла, знала, что одной мало будет. — Потом поглядела на Волошина. — Семён, а тебе поработать не надо? Сходил бы на обход, что ли.
— Сейчас пойду, — с готовностью откликнулся Волошин, — опохмелюсь и пойду. А вы тут без меня хозяйничайте.
Он налил себе трясущейся рукой полный стакан, опрокинул в рот, поморщился и, занюхав рукавом, стал собираться. Когда за ним закрылась дверь. Варвара закрыла её на большой крюк, сбросила с себя одежду и уселась на колени к Фёдору. Он обнял её, ощущая податливое тепло тела. Рыжие волосы защекотали ему щеку, а в нос ударил сладковатый запах яблок, шедший от Варвары. Её руки скользнули под его рубаху, лаская горячую кожу. Почувствовав желание, он зарычал и навалился на неё. Они долго предавались любовным утехам, пока в дверь не забарабанили — это вернулся домой Семён.
— Принесли черти, — недовольно пробурчала Варька, натягивая на себя исподнюю рубаху.
Семён вошёл, оглядел их насмешливым взглядом и проговорил:
— Что, помешал? Ну ничего, ночью наверстаете. Я крепко сплю, так что не помешаю. Варька, приготовь что-нибудь, жрать охота, в животе кишка кишку кличет.
Варвара подошла к печке, взяла чугунную сковородку и поставила на раскалённую плиту. Затем из шкафа достала кусок сала, мелко нарезала и бросила на сковородку. Аппетитный запах наполнил избу.
Семён уселся за стол, налил себе стакан и принялся жадно поглощать яичницу.
— Ты, Варька, молодец, — промычал он с набитым ртом. — Без тебя мы бы тут пропали.
— Знаю, — коротко ответила она, её губы тронула лёгкая улыбка. — Поэтому и пришла. Федя, иди, поешь, — позвала она Травкина.
Фёдор подошёл и сел с другого края стола. Разлили по стаканам мутноватую жидкость, и застолье продолжилось. Когда на улице было уже совсем темно, а его собутыльники мертвецки пьяные спали, он оделся, вышел из избы и крадучись направился в сторону Ольговки.