Травкин быстро шёл по лесной дороге, изредка бросая взгляд на придорожные кусты. Вот уже которую ночь он проделывал этот путь в надежде добраться до бывшей жены и расплатиться с ней за её неверность. Лунный свет серебрил кроны сосен, а под ногами хрустел лёд от замёрзших луж. Гнев кипел у него в груди, как раскалённый металл в горне. Дорога виляла меж стволов, выводя к старому мосту через реку. Там, за рекой, светились огоньки Ольговки. Фёдор сжал рукоять ножа в кармане ватника. В сердце не было ни жалости, ни страха, только ярость. Он зашёл сначала в свой двор. Тишина. Только ветер гудел в облетевших кронах старых яблонь. Он постоял немного, прислушиваясь к едва уловимым звукам, и поглядел на запертую на замок дверь дома. Хотел было войти, но передумал. Вдруг кто увидит, что приходил в село, а это в его планы совершенно не входило. О его появлении в Ольговке никто не должен был знать. Никто. Даже те, кого он считал своими друзьями. Он и на кордоне у Семёна торчал ради того, чтобы все думали, он пьёт там беспробудно. А это было не так. Он, конечно, выпивал. Нельзя отрицать. Но не так уж много, как казалось со стороны. Больше вид делал, чем пил по-настоящему. Он огляделся по сторонам. Пусто. Только старый колодец, покрытый мхом, да покосившийся сарай. Его взгляд упал на старую скамейку, на ней стояло ведро. Маринка, наверное, тогда, когда он вернулся в село, собиралась воды принести, но бросила и сбежала со своим нагуляшем, а оно так и осталось тут стоять. Он криво усмехнулся: «Ничего, всё равно я тебя выслежу, век в хате у Сотниковой не просидишь. Выползешь, змея, из своего логова. Вот тут-то я с тобой и поквитаюсь». Он прошёл по узкой тропинке в саду и огородами подкрался к дому Ирины. На этот раз в окнах был свет, под потолком висела семилинейная керосиновая лампа. «Жарко горит, — криво усмехнулся Травкин, — видать, любовники керосином снабжают, вот и не жалеют». Он хотел было заглянуть в окно, но передумал, время ещё не совсем позднее, вдруг кто заметит. «Лучше за сараем притаюсь, подожду. Может, повезёт на этот раз, и Маринка выйдет из дома. По нужде приспичит, вот и побежит. Тут-то я её и подкараулю», — решил он. Травкин присел на корточки и прислонился спиной к стенке сарая. Он напряжённо вслушивался, пытаясь уловить хоть какой-то звук, доносящийся из дома Сотниковой, но всё было тихо, только собачий лай где-то вдалеке нарушал тишину, да скрип сухих сучков на клёне от ветра, что рос неподалёку. Его глаза, привыкшие к темноте, различали очертания дома, свет из окна казался тусклым пятном. Минуты тянулись мучительно долго, хотелось курить, но он не делал этого, чтобы не разоблачить себя. «Неужели и на этот раз не выйдет?» Эта мысль кольнула его, и он мысленно выругался. «Сколько можно шляться вот так без толку туда-сюда». Вдруг тишину нарушил тихий скрип двери. Травкин замер, сердце заколотилось в груди. «Неужели сегодня повезёт», шальная мысль искрой заплясала в голове. Из дома вышла женщина, тусклый свет луны осветил её фигуру. «Маринка», — обрадовался Фёдор. Он узнал её по шубейке и пуховому платку. Осторожно сделал шаг, другой, стараясь не шуметь, и замер в ожидании. Между тем женщина направилась в сторону сарая. Фёдор задержал дыхание. Маринка подошла к двери, собираясь войти внутрь. Он как коршун налетел на неё, но сбить с ног сразу не получилось. Женщина устояла и повернулась к нему лицом. На секунду Травкин опешил. Пере ним была Ирина.
— Ты, — только и смог произнести удивлённо.
— Я, — усмехнулась Ирина. — А ты Марину караулишь. Не зря она переживала, видать, ты действительно как волчище поганый вокруг дома нашего шаришь. Ну, теперь не отвертишься, завтра же в милицию позвоню. Скажу Мартынову, что ты за старое взялся. Пусть тебя, голубчика, прикроют суток на пятнадцать, а то и побольше. Она развернулась и быстро зашагала обратно к дому. «Сдаст», — забилось в голове Федьки. Бешенство плеснуло в лицо ледяной волной. Он, не раздумывая, рванул следом. Ирина уже почти подошла к крыльцу, и тут он настиг её. С силой ударил кулаком в висок. Ирина охнула и осела. Он навалился на неё, схватил руками за горло и стал душить. Остановился только когда она затихла и перестала сопротивляться. В ужасе осознав, что натворил, он стоял над неподвижным телом. Холодный пот выступил на лбу, руки дрожали. Только что кипевший гнев уступил место леденящему ужасу. Пьянящее чувство ярости, которое вело его сюда, испарилось без следа, на его место накатила паника. Что теперь? Бежать? Спрятать тело? Вопросы роились в голове, не находя ответа. Он схватил Ирину и оттащил к стенке сарая.
В это время вдалеке послышались голоса, — доярки возвращались с вечерней дойки. У Травкина на лбу выступил холодный пот. Нужно было уходить, и как можно скорее, пока его не заметили. Он бросил последний взгляд на неподвижное тело Ирины. В нём не осталось ничего, кроме животного страха. Месть уступила место инстинкту самосохранения. Травкин рванул прочь, не разбирая дороги, ломясь сквозь кусты, царапая лицо и руки. Лесная чаща, казавшаяся раньше знакомой, теперь стала лабиринтом, полным ловушек. Он бежал, пока лёгкие не начали гореть огнём, а ноги не подкосились. Дорога, по которой он пришёл, казалась теперь бесконечно далёкой. Он спотыкался, падал, но снова поднимался, гонимый ужасом и мыслью о том, что его ждёт. Добравшись до кордона, остановился, тяжело дыша. Осторожно, чтобы не скрипнула ни одна половица, вошёл в дом. Там была тишина. Семён и Варвара спали, каждый на своей кровати. Он разделся и лёг рядом с ней. Она что-то промычала во сне и обняла его рукой за шею.
Марина шла домой со скотного двора вместе с Тиной Дубровиной и её мужем Николаем.
— А ты чего это вместо Ирки? — спросил Николай.
— Заболела она, простыла, наверное. А погода вон какая, ветер, а сейчас и снег начался. Вот я и сказала, что схожу вместо неё, пускай отлежится.
— Доча как, растёт? — улыбнулась Тина.
— Растёт, — улыбнулась в ответ Марина, — на работу выходить надо, а её оставить не с кем. Думаем с Иркой, может, по очереди её группу доить будем. А вообще, я, наверное, отсюда уеду. Перезимую, а по весне уеду.
— И куда это?
— Пока не знаю, может, в город, а может, ещё куда.
— Одной, в городе, с ребёнком на руках. Тяжело будет.
— Знаю, — вздохнула Марина. — А что делать? У Ирки на шее вечно сидеть нельзя. Нужно уезжать. Да и Федьку я боюсь.
— Что, никак не успокоится, лютует?
— Да сейчас не трогает, говорят, его и в Ольговке нет. Но это ведь ненадолго. Явится, и куда мне тогда деваться?
Николай покачал головой, сплёвывая в сторону.
— Федька твой, слышал, на кордоне у Семёна околачивается, хлещет без просыпу.
Марина кивнула, кутаясь в старенький Иркин платок. Снег, что только недавно сыпал лёгкой крупой, повалил белыми пушистыми хлопьями.
— Неужели зима! — улыбнулась Тина, подставляя ладонь снежинкам.
— Хоть бы, — кивнула головой Марина. — Надоела эта серость, на дворе как в могиле, и на душе так же.
Они дошли до развилки, дальше Дубровиным на свою улицу нужно было сворачивать влево, а Марине идти прямо.
— Может, проводить тебя? — спросила Тина.
— Не надо, — отказалась Марина, — вон дом Ирки виднеется, добегу.
Марина помахала им рукой и зашагала по тропинке к дому. Снег валил всё гуще, тут же засыпая следы, платок намок, холод пробирал до костей. Домик маячил впереди, в окне теплился жёлтый огонёк лампы. Марина ускорила шаг, радуясь теплу, что ждало внутри. Подходя к крыльцу, она заметила приоткрытую дверь. «Странно, — нахмурилась Марина, — с чего это Ирка дверь не закрыла, может, к скотине в сарай пошла? Говорила же ей: лежи, приду и сама всё сделаю. Вот неугомонная». Она вошла в дом. Танюшка спала в колыбели, Ирины в доме не было. «Ну точно, к корове пошла, пойду помогу», — решила Марина.
Женщина вышла из дома и направилась к сараю. Ветер усилился, швыряя колючие хлопья в лицо. «Ирка, ты тут?» — крикнула она в темноту. Ответа не последовало, тишина. Только ветер завывал в щелях забора, да корова в сарае замычала тревожно. Марина подошла ближе и в полумраке увидела что-то тёмное у стены сарая. Подошла ближе, всмотрелась. Тело Ирины лежало неподвижно. Марина упала на колени, трясущимися руками коснулась щеки подруги — холодная, как лёд. «Ирка! Ирка, господи!» — зарыдала она, сотрясаясь всем телом. Снег падал на волосы, на плечи, но она не замечала. Ужас сковал тело, в голове мелькнула мысль: «Федька! Это он, проклятый!» Она вскочила и закричала во весь голос.
— Люди, сюда, помогите, Иру убили!
Крик Марины разнёсся по ночной тишине. Снег валил стеной, заглушая звук, но всё же где-то неподалёку залаяла собака. Марина снова закричала, голос срывался на хрип: «Помогите!» Ноги подкосились, она села в снег рядом с подругой. В голове крутилось одно: «Зачем? За что её? Из-за меня…» Первым прибежал сосед, дед Федос с фонарём в руке.
— Что стряслось-то, Маринка? Чего орёшь дурниной? — прохрипел он, спотыкаясь в снегу. А увидев тело, замер и перекрестился.
— Господи Иисусе… Ирка!
За ним прибежали другие — Тина с мужем, услышавшие крик, бабы с улицы. Толпа мгновенно сгрудилась у сарая, фонари осветили страшную картину: Ирина с полуоткрытыми глазами, лицо в снегу. Женщины завыли в голос.
Николай Дубровин нагнулся, осмотрел её.
— Мёртвая. Задушили, видать, — проговорил он.
(Продолжение следует)