Предыдущая глава:
Тишина после большого бурана всегда кажется ненастоящей, будто горы затаили дыхание перед новым ударом. Ингрид открыла глаза и не сразу поняла, почему ей так холодно. Костер почти погас, оставив после себя лишь серую пыль и едва тлеющий красный глаз уголька. Но пугало не это. Ульф, который обычно просыпался от малейшего шороха, лежал пластом, и его дыхание — тяжелое, с натужным свистом в самой глубине груди — заполняло все пространство расщелины.
Она приложила ладонь к его лбу и вздрогнула. Кожа обжигала, будто он сам стал частью того огня, что они развели вчера. Вчерашний подвиг — когда он, проклиная ледяной ветер, тащил на себе и груз, и ее, и саму смерть — не прошел даром. Великан Ура-Ала был повержен не зверем и не врагом, а простым человеческим жаром.
— Ох, Ули… что же ты наделал, — прошептала она, и страх, холодный и липкий, на мгновение сдавил ей горло.
Но Ингрид тут же тряхнула головой, отгоняя слабость. Больше некому было защищать, некому было принимать решения. Она поползла к их запасам, стараясь не тревожить больное колено, которое после холода ныло особенно злобно.
Первым делом она занялась огнем. Раздула угли, кормила их мелкими щепками, пока рыжий язычок пламени не весело заплясал на сучьях. Потом она достала каменную чашу и положила в нее кусок оленьего жира. Пока он плавился, превращаясь в густую, пахнущую лесом жидкость, Ингрид расстегнула меховое одеяние Ульфа.
Ее пальцы, блестящие от жидкого оленьего нутряка, коснулись его груди. Она втирала жир медленно, с силой, стараясь разогнать застоявшуюся в легких хворь. Ее ладони казались совсем крошечными на фоне его могучих мышц и старых шрамов от медвежьих когтей.
— Дыши, — шептала она, чувствуя, как его тело под ее руками горит, — дыши, мой охотник. Из этой ловушки я тебя вытяну, вот увидишь.
Когда жир впитался, она плотнее закутала его в огромную, еще пахнущую свежестью шкуру оленя, оставив открытым только лицо. Теперь дрова. Без огня они оба станут частью этого камня к вечеру.
Ингрид вышла из расщелины. Свет после бурана был ослепительно белым, режущим глаза. Мир вокруг изменился: скалы обросли ледяными бородами, а тропа исчезла под пухлым слоем наста. Она видела обломанные ветром ветви кедра, торчащие из-под снега.
Каждый поход за дровами был для нее маленькой битвой. Она хромала, проваливаясь в сугробы по пояс, цеплялась за острые края камней, сдирая кожу на пальцах. Она хватала тяжелые, обледенелые сучья и тащила их к входу, задыхаясь от натуги. Колено стреляло острой болью, но Ингрид только злее сжимала зубы. «Он тащил меня сквозь бурю, — думала она, вытирая пот, который тут же замерзал на щеках, — а я не дотащу эти ветки? Дотащу».
Вернувшись, она варила мясо, нарезая его почти в крошку, чтобы он мог глотать. Самой есть не хотелось. Осточертевший запах жирной оленины стоял в горле. Ей вдруг до боли, до слез захотелось чего-то другого — кислой морошки, которую они собирали в болотах у старого поселения, или горьковатого корня речного камыша. Но она лишь сглатывала слюну и снова подносила ложку к потрескавшимся губам Ульфа.
Вечером, когда снаружи снова начал подвывать ветер, жар усилился. Ингрид села у его изголовья, положив его голову себе на колени. Она гладила его жесткие, спутанные волосы и улыбалась, хотя он этой улыбки не видел.
— Слышишь, Уль? — тихо говорила она, и ее голос в тишине пещеры звучал как старая песня. — За Хребтом есть долина, про которую мне бабушка рассказывала. Там трава по пояс, и она такая мягкая, что в ней можно спать прямо так, без шкур. Там солнце не жалит, а гладит, как я сейчас тебя. Мы поставим там чум, большой, из бересты, и я буду варить тебе отвар из дикой мяты. Ты будешь приходить с охоты, а я... я буду ждать тебя у входа и нога моя совсем не будет болеть, потому что там земля лечит.
Она рассказывала ему про танцы журавлей на весенних болотах, про то, как пахнет хвоя, когда ее пригреет первое настоящее солнце, и как тихо падает звезда, если загадать желание о вечной жизни. Она говорила без умолку, боясь, что если замолчит, тишина заберет его.
В какой-то момент Ульф резко дернулся. Его глаза открылись, но они были мутными, незрячими.
— Ингрид! — выкрикнул он, и этот хриплый голос заставил ее вздрогнуть. — Ингрид, где ты?! Кругом белое... ничего не вижу! Лямки... лямки рвутся!
Он пытался вскочить, отбиваясь от невидимых теней своего бреда. Его рука, тяжелая и горячая, вцепилась в ее плечо, сминая одежду.
— Я здесь, глупый ты великан! — Ингрид прижала его голову к своей груди, обхватила руками, делясь своим спокойствием. — Посмотри на меня! Нет никакой белой мглы. Только я и огонь. Слышишь? Огонь трещит. Это я, Ингрид. Я держу тебя.
Она поймала его ладонь и крепко переплела свои пальцы с его пальцами. Он еще какое-то время метался, что-то шептал на языке своих предков, но постепенно хватка ослабла. Он тяжело выдохнул и обмяк, погружаясь в глубокий, тяжелый сон.
Ингрид сидела так весь вечер. Она не смела пошевелиться, чтобы не разорвать их связь. Огонь бросал на стены длинные, ломаные тени, а за стенами расщелины властвовал мороз, но здесь, в этом крохотном пятачке тепла, маленькая хромая женщина вела свою тихую войну за жизнь самого дорогого ей существа.
Ночь опустилась на Ура-Ал тяжелым черным пологом, и холод снаружи стал таким густым, что, казалось, его можно коснуться рукой. В расщелине время замерло. Ингрид сидела, сжавшись в комок у изголовья Ульфа, и ее глаза, воспаленные от дыма неотрывно следили за каждым его вздохом.
Она боялась даже на миг сомкнуть веки. Ей казалось, что если она уснет, жизнь Ульфа, висящая сейчас на тонкой невидимой нити, оборвется, и темнота пещеры окончательно поглотит их обоих. В голове набатом стучала одна и та же мысль: «Почему сейчас?». Только-только они вырвались из ледяных объятий племени, только-только он назвал ее своим сокровищем, и мир, доселе враждебный и серый, начал расцветать красками надежды. Неужели горы так коварны, что дают человеку глоток счастья лишь для того, чтобы тут же вырвать его вместе с сердцем?
Страх за Ульфа перемешивался с ужасом перед их общим будущим. Она представляла, как буран заметает вход в это убежище, как кончаются дрова, и как она, хромая и слабая, остается один на один с равнодушным камнем. Без него она не просто «Подломленная» — она пустая оболочка.
— Не смей уходить, — шептала она, сжимая его горячую руку так сильно, что побелели костяшки. — Ты обещал мне ту долину с красными ягодами. Ты не можешь обмануть...
Чтобы не провалиться в сон, Ингрид передвинулась поближе к выходу из расщелины, туда, где морозный воздух бодрил и колол лицо. Она подняла голову вверх. Небо после шторма очистилось полностью. Оно было черным, бездонным и усыпано звездами, которые в этих горах казались острыми осколками льда, вмерзшими в небосвод.
Среди мириад сверкающих точек ее взгляд зацепился за одну — крупную, висящую прямо над пиком дальней горы. Сначала Ингрид показалось, что это просто ее уставшее зрение играет с ней шутку, но звезда вдруг начала меняться. Она росла, наливалась чистым, серебристым светом, выделяясь среди других. Ингрид даже приподнялась, забыв о боли в колене, и впилась взглядом в этот небесный светильник.
Звезда не просто светила — она пульсировала. Дрожала короткими, яркими вспышками, будто... подмигивала. Ингрид затаила дыхание. В этой пульсации ей начал слышаться не звук, но шепот, возникающий где-то в самой глубине души, тихий и ясный, как звон упавшей сосульки.
«Не бойся, маленькая Ингрид...» — пронеслось в ее сознании. — «Ты думаешь, что ты слабая, но в твоих жилах течет огонь, который сильнее льда Ура-Ала. И твой охотник... он сделан из кремня и железа. Он не сломается от обычного жара. Вы справитесь. Ваш путь только начался».
Ингрид смотрела на звезду, и ее губы невольно тронула слабая, но первая за этот бесконечный день улыбка. Она вдруг вспомнила, сколько раз она выживала там, где другие сдавались. Вспомнила, как метко летели ее стрелы, как мудро она направляла Ульфа. Она не была обузой. Она была силой, которая вела их обоих.
Сердце, еще минуту назад сжатое лапами отчаяния, начало наполняться странной, непоколебимой верой. Пульсация звезды будто выравнивала ее собственное дыхание. Страх не исчез совсем, но он отступил в тени, перестал быть хозяином в этой пещере.
«Мы справимся», — повторила она про себя, и это слово больше не звучало как мольба. Оно звучало как клятва.
Душа наполнилась глубоким, торжественным покоем. Ингрид еще раз взглянула на сияющую точку, которая начала медленно возвращаться к своему обычному размеру, и вернулась к Ульфу. Теперь она не боялась. Она села рядом, подбросила в костер пару толстых веток и снова взяла его за руку. Теперь ее ладонь была спокойной.
Она знала, что впереди еще будет долгая ночь и трудное утро, но она также знала, что они пройдут через это. Звезда не лгала. Великая Мать Ура-Ала, которой ей суждено стать в далеком будущем, в эту ночь впервые проснулась в душе маленькой хромой изгнанницы, освещая ей путь сквозь тьму и болезнь.
Ингрид закрыла глаза и, склонив голову на плечо своего охотника, прошептала:
— Спи, Уль. Я здесь. Звезды сказали, что мы победим.
Рассвет едва коснулся края неба, окрасив ледяные пики Ура-Ала в холодный, жемчужный цвет, когда тишина в расщелине изменилась. Тяжелый, хриплый гул, исходивший из груди Ульфа, внезапно смолк, сменившись коротким, прерывистым вздохом.
Ингрид, дремавшая вполоборота, мгновенно вскинулась. Ее пальцы, все еще сжимавшие ладонь охотника, почувствовали слабое ответное движение. Это не было судорожное дерганье бреда — это было осознанное, едва уловимое пожатие.
Ульф медленно открыл глаза. В них больше не плавал мутный туман лихорадки. Взгляд был тусклым, измученным, но ясным. Он долго смотрел в свод пещеры, будто заново узнавая неровные камни, а потом медленно, с трудом повернул голову к Ингрид.
— Воды… — прохрипел он. Голос его был похож на шелест сухой травы, но для нее он прозвучал громче грозового раската.
Ингрид вскочила, забыв о затекших ногах и ноющем колене. Она поднесла к его губам чашу с настоем хвои, бережно придерживая его голову. Он сделал несколько жадных глотков, поморщился от горечи и снова бессильно откинулся на шкуры. Его взгляд остановился на ее лице.
— Ингрид… — он попытался улыбнуться, но губы, потрескавшиеся от жара, едва слушались. — Ты… ты вся в копоте. И глаза красные. Снова не спала?
Услышав этот ворчливый, такой знакомый «ульфовский» тон, Ингрид почувствовала, как внутри нее что-то с грохотом рухнуло — та самая плотина, которую она строила все эти сутки, чтобы не захлебнуться в отчаянии. Она вдруг всхлипнула, а через секунду из ее груди вырвался странный звук — не то стон, не то смех.
— Глупый… какой же ты глупый, Уль! — выдохнула она, бросаясь к нему.
Она обняла его так крепко, как только позволяли силы, зарывшись лицом в его меховой воротник. Из глаз хлынули слезы — жаркие, соленые, приносящие невероятное облегчение. Она плакала и смеялась одновременно, сотрясаясь всем телом.
— Ты кричал… ты звал меня в бреду! — сквозь смех и слезы заговорила она, не выпуская его из объятий. — Я сидела здесь, я думала, ты решишь уйти к предкам раньше времени! А ты… ты спрашиваешь про мою копоть!
Ульф осторожно поднял тяжелую, все еще подрагивающую руку и положил ее ей на затылок, слабо поглаживая волосы.
— Не плачь… — прошептал он, и в его голосе проступила прежняя сила, хоть и приглушенная болезнью. — Раз я тебя вижу, значит, я еще на этой стороне Хребта. Слишком много дел осталось… долину твою искать надо.
Ингрид отстранилась, вытирая лицо засаленным рукавом. Она смотрела на него, и ее лицо светилось такой безумной, искренней радостью, что даже сумрачная расщелина, казалось, стала светлее. Она вспомнила ночную звезду, ее таинственное подмигивание и тот шепот, обещавший победу.
— Звезда не обманула, Уль! — восторженно воскликнула она, указывая рукой на выход из пещеры, где в утреннем небе еще таяли последние искры. — Ночью одна звезда говорила со мной. Она сказала, что ты сильный, что мы оба сильные. Я верила ей, но когда ты сейчас открыл глаза… я увидела это сама! Мы справимся, слышишь? Мы всё пройдем!
Она снова засуетилась вокруг него, поправляя шкуры, подбрасывая дрова в костер, на ходу рассказывая ему, как она таскала ветки и как поила его жиром. Она говорила быстро, захлебываясь от счастья, а Ульф просто смотрел на нее, и в его глазах, все еще глубоко запавших, светилось такое тихое восхищение, какого не выменяешь ни за какие шкуры Ура-Ала.
Он видел перед собой не ту робкую «Подломленную», которую он когда-то вывел за ворота племени. Перед ним была женщина, которая в одиночку вырвала его у смерти в самом сердце ледяных гор. Ингрид смеялась, вытирала слезы, и в этом ее смехе Ульф слышал саму жизнь — ту самую, ради которой стоило встать и идти дальше, даже если горы будут дышать холодом прямо в лицо.
— Ну все, все… — прохрипел он, улыбаясь одними глазами. — Теперь я точно не умру. Иначе ты мне до самого конца жизни будешь эту звезду припоминать.
Ингрид рассмеялась еще громче, и этот звук, живой и дерзкий, окончательно изгнал из расщелины тени болезни и страха. Теперь они оба знали: правда на их стороне. Звезда была лишь знаком, а настоящая сила была здесь — в этой тесной пещере, в их переплетенных руках и в сердце маленькой женщины, которая научилась не бояться темноты.
Продолжение по ссылке:
Копирование текста ЗАПРЕЩЕНО.
Автор Сергей Самборский