Предыдушая глава:
Утро пришло тихо и холодно. Снаружи буран унял свой гнев: небо было прозрачным и острым, а на скалах блестели занавесы изморози. В расщелине еще пахло дымом и олениной, угли едва тлели, бросая слабое тепло. Ульф лежал, закутанный в шкуры, и его дыхание стало ровнее, но лицо все еще палило жар. Ингрид смотрела на него долго — на линию челюсти, на щетину, на затылок, где волосы торчали взъерошенно. Он пытался встать, как только видел, что она собирается выйти на работу, но она каждый раз срывала его попытку строгим, умоляющим взглядом «не вставай».
Ее мольба была проста и в то же время неотразима: в глазах — просьба и решимость одновременно. Ульф, понял, что сопротивление бесполезно. Он опустил взор и вяло кивнул, покрывшись потом от самого лишь напряжения. Лежать было тяжело, но она не позволила ему идти за дровами. Он остался. Она — вышла.
Первые шаги в снег были холоднее, чем ей казалось ночью. Колено ныло при каждом толчке, но Ингрид шла быстро, подбородок подрумянился, щеки горели от ветра. Ветер обдувал лицо, разгоняя остатки сна. Она не думала о себе — мысли были о нем, о том, чтобы разжечь огонь, довести до готовности отвар, принести побольше сучьев, пока Ульф отдыхает. Каждое движение отдавалось в теле, но не было жалости: была работа, и она выполняла ее ритмом, привычным и спокойным.
В кедровой чаще тянувшийся по склону лес казался почти не тронутым штормом: кое-где валялись обломки, но многие ветки уцелели. Ингрид наклонялась, подбирая мелкие сучья, руками, порой покрывающимися мозолями и трещинами, хватала обледенелые палки. Они были тяжеловаты: снег лип к рукавицам, снимая их с рук, прилипал к краям шкуряной одежды и медленно таял, делая все мокрее. Она тянула груз к расщелине, почти без перегибов, рассчитывая силу. Иногда она останавливалась, переступала с ноги на ногу, отряхивала снег с руковиц и улыбалась себе — улыбка по привычке, к которой давно привыкло ее сердце: маленькая победа над усталостью.
И вот, когда она согнулась за очередным сучком, у ее ног промелькнуло что-то рыжее и мягкое, словно вспышка живого пламени. Белка, круглая и пушистая, остановилась на короткой дистанции, подняв маленькие лапки и прислушиваясь. Ее мех блестел на утреннем свету, хвост был пушистым, усы дрожали. Ингрид глубоко вдохнула — зверь казался совсем близким, как родной знак леса.
Она замерла, боясь спугнуть. Сердце в груди застучало быстрее не от страха, а от неожиданной нежности: так редко земля дарила ей столько простой красоты без жестокости. Белка постояла немного, словно изучая человека, и затем медленно подошла ближе. Она встала на задние лапки и смотрела прямо в глаза Ингрид — глаза у нее были темные и живые, в них — любопытство и какая-то смелая доверчивость.
Инстинкт хотел податься назад, но что-то в этом взгляде удержало девушку. Лицо ее смягчилось; она улыбнулась, и в улыбке проглянула одновременно усталость и тепло.
— О, красавица, — прошептала Ингрид, низким голосом, чтобы не спугнуть, — ты хочешь лакомства, да? Прости… у меня нет ни одного орешка. У нас только мясо. Ты это не ешь, правда?
Белка наклонила голову, будто отвечая. Потом осторожно подошла, легонько схватила своими крошечными зубками подол ее меховой накидки и потянула — не агрессивно, скорее как будто проверяя прочность. Ингрид вздрогнула от неожиданности и чуть-чуть рассмеялась.
— Эй! — мягко сказала она. — Что это значит?
Белка отскочила на шаг и, выпрямившись, снова встала на задние лапки. Затем, как будто приглашая, побежала в сторону, сделала паузу и оглянулась: ступай за мной.
Сначала Ингрид просто стояла, ошеломленная. Казалось, все вокруг притихло, слушая. Затем в ней проснулась тонкая, почти детская радость — та самая, что бывает, когда мир делает неожиданный подарок.
- Ты зовешь меня, да? Ты хочешь, чтобы я пошла с тобой?
Она повернулась, посмотрев в сторону своей расщелены и все же, приняв решение, пошла вслед за белкой.
Белка бежала легко и стремительно, иногда останавливаясь, проверяя: идешь ли? Ингрид, сжимая в руке тяжелую ветку, следовала точно за ней. Шаг за шагом, пушистая гостья казавшаяся сначала случайной, вывела девушку к одному высокому кедру, чья кора была иссечена временем. Белка, махнув хвостом, пустилась вверх по стволу в ловком, отточенном движении. Она исчезла в кронах, появившись затем, как всполох, у дупла.
Ингрид остановилась внизу и подняла голову. Дупло, скрытое густыми иглами, выглядело обычным. Белка, выглянув, снова бросилась вниз и немедленно запрыгнула ей на плечо.
Сначала Ингрид не поверила: маленький зверек держал в зубах кедровый орех. Она медленно, почти робко подала руку, а белка осторожно оставила на ладони первое сокровище, и побежала за добавкой. Так было несколько раз: белка бежала в дупло, выносила небольшой груз, оставляла на ее ладони, затем снова убегала.
Слезы выступили у нее на глаза — не от холода, а от смятения и благодарности. Она прижала ладонь к груди, смотря на золотистые орехи, но еще сильнее смотрела на белку: на маленькое существо, что показало ей дорогу к пище. Было в этом больше, чем простая добыча: это был жест, знак доверия, словно лес сам решил помочь уставшим людям.
— Ты хочешь сказать, что их там... много? — тихо спросила Ингрид, глядя в крошечную мордочку зверька.
— Ты даришь их мне… нам?
Белка вдруг устроила короткий танец по ветке — прыжок, перекат, шлепок хвостом — как бы подтверждая. Затем исчезла в кронах с легким треском иголок. Ингрид, обессиленная переживаниями и неожиданностью, почувствовала, как в ее груди что-то щелкнуло: надежда, удивление, чувство чуда.
Она взялась рукой за ветку кедра и, не зная, почему так сделала, начала подниматься по ветвям. Дерево было крепким, кора царапала ладони, хвоя щекотала лицо, но мысли были ясны и спокойны: надо подняться туда, где белка показала свою кладовую. Чем выше она забиралась, тем сильнее в ней разгоралась не только радость — становилось ясно, что это не случайность. Кормовая кладовая была полна.
Когда она просунула руку в теплую отвестие в стволе кедра и ощутила горсть орехов, первая реакция была почти детской: она рассмеялась сквозь слезы. Соленые ручьи текли по шекам, смешиваясь со смехом — слезы облегчения и благодарности. Она прижимала орехи к лицу, как святую реликвию, целовала их и шептала: «Спасибо. Спасибо, горы. Спасибо, духи. Спасибо тебе, белочка».
Смех и плач переплелись: она плакала, потому что было плохо и страшно, но в тот же момент смеялась, потому что мир ответил добротой. Ее мысли возвращались к вчерашним жалобам на однообразное мясо — и ей вдруг стало стыдно. Она вспомнила, как роптала, мечтая о ягодах и морошке, и теперь, с пригоршней орехов в ладони, понимала: все было не так просто. Все давалось им и теперь — тот же мир Ура-Ала, который мог быть жесток, мог и щедро подать руку.
Она чувствовала, как внутри что-то меняется: тихое, глубокое понимание, что горы слышат, когда в сердце человека есть искренняя нужда и уважение. Этот контакт с белкой — молчаливый, но ясный — стал первым мостом между ней и животным царством, между ней и духами гор. Она ощущала, как связь зиждется не на словах, а на доверии и внимании: белка пришла, потому что приняла ее как часть леса, и лес отплатил ответом.
Спустившись с дерева, Ингрид замерла на мгновение, прижимая пустые ладони к груди. Сердце колотилось так сильно, что, казалось, его стук слышен во всем притихшем лесу. Ее глаза все еще были мокрые, но это были слезы очищающие, смывающие остатки страха и горечи. Она понимала: горсть орехов в руках — это чудо, но чтобы забрать этот дар и спасти Ульфа от изнуряющего мясного однообразия, ей нужно было что-то побольше ладоней.
Она почти бегом, насколько позволяло больное колено, вернулась к их расщелине. Ворвавшись внутрь, Ингрид сразу бросилась к вещам Ульфа. Она схватила его большую кожаную суму, и начала лихорадочно вытряхивать из нее запасные ремни, шнуры и разную утварь.
Ульф, приподнявшись на локте, смотрел на нее с недоумением. Его лицо еще хранило следы жара, а взгляд был тяжелым, затуманенным слабостью.
— Ингрид… — его голос прозвучал хрипло. — Что ты делаешь?
Ингрид замерла на секунду, бросила на него взгляд, в котором плясали озорные и в то же время таинственные искорки. Она подошла к нему, опустилась на колени и ласково, но твердо положила ладонь на его горячий лоб, а затем провела рукой по его спутанным волосам, приглаживая их.
— Потерпи еще немного, дорогой, — прошептала она, и ее улыбка была такой хитрой и обнадеживающей, что Ульф невольно замолчал. — Я скоро вернусь. Обещай мне не вставать!
Она прикоснулась губами к его виску и, не давая ему опомниться, выскользнула из пещеры, крепко сжимая пустую суму в руке.
Снаружи мир изменился. Мороз больше не казался враждебным. Кедрач, укрытый тяжелыми шапками снега, стоял торжественно и тихо. Воздух пах хвоей и чистотой. Ингрид шла по своим старым следам, и ей казалось, что само солнце, пробиваясь сквозь густые лапы кедров, смотрит на нее по-особенному. Лучи золотили наст, и когда один из них внезапно вспыхнул на обледенелой ветке прямо перед ее лицом, Ингрид замерла. Ей почудилось, что солнце подмигнуло ей, как старый добрый друг, шепча: «Не бойся, горы на вашей стороне».
Она дошла до того самого дерева. Белки уже не было видно, но Ингрид знала, что она где-то рядом, наблюдает из густых теней. Девушка снова полезла вверх. Теперь движения ее были уверенными, она не чувствовала усталости. Добравшись до дупла, Ингрид начала бережно, горсть за горстью, пересыпать орехи в суму. Скорлупки негромко и приятно стучали друг о друга, заполняя кожаный мешок.
— Спасибо тебе, белочка, — шептала Ингрид, заглядывая вглубь дупла. — Ты ведь не обидишься на меня? У тебя ведь еще есть запасы, правда? Ты такая мудрая… Ты знаешь, где искать, а нам сейчас без этого не выжить. Эти орехи вернут силу моему охотнику.
Наполнив суму до краев, она аккуратно спустилась вниз. Груз приятно тянул плечо, даря чувство достатка, которого она не знала уже давно. Весь путь назад она улыбалась, чувствуя, как внутри нее растет какая-то новая, неведомая раньше мощь — осознание того, что природа готова говорить с ней, если она готова слушать.
Когда Ингрид вернулась в расщелину, Ульф все так же лежал, но в его глазах уже горело любопытство. Ингрид сняла суму у костра, и та с глухим, тяжелым звуком легла на камни.
— Смотри, Уль! — торжествующе воскликнула она.
Она присела рядом с ним, зачерпнула полную горсть крупных, блестящих орехов и показала ему. Ульф замер. Его брови поползли вверх.
— Орехи? Откуда… здесь, среди льдов?
Ингрид начала быстро очищать ядра, ловко раздавливая скорлупки и протягивая ему белые, жирные, пахнущие лесом зернышки. Ульф ел их, и на его лице медленно проступало выражение невероятного блаженства. Вкус орехов — сладковатый, насыщенный — был совсем не похож на вкус опостылевшего жареного мяса.
— Это горы прислали нам помощь, — заговорила Ингрид, ее голос дрожал от волнения.
— Я пошла за ветками, и тут ко мне выбежала она… пушистая красавица, рыжая белка! Ульф, она не убежала, она смотрела мне прямо в глаза, она звала меня! Она привела меня к кедру и сама начала складывать орехи мне в ладонь. Ты веришь? Она делилась со мной, как сестра делится с сестрой!
Она кормила его, как ребенка, зернышко за зернышком, и пока он жевал, она рассказывала ему о каждом движении белки, о том, как солнце подмигивало ей в лесу, и о том, как она нашла целое дупло, полное этого лесного богатства.
— Горы нас приняли, Уль, — шептала она, вытирая слезинку радости, которая все-таки скатилась по ее щеке. — Они видят, что мы не просто так сюда пришли. Они защищают нас через этого маленького зверька.
Ульф смотрел на нее, и в его взгляде, помимо благодарности, появилось что-то новое — благоговение перед силой этой женщины, которая нашла общий язык с самим Ура-Алом. Он жевал орехи, чувствуя, как силы медленно, но верно возвращаются в его тело, и понимал: Ингрид больше не просто его спутница. Она — голос этих гор, их душа.
В расщелине стало тепло не только от огня, но и от того великого покоя, который наступает, когда человек понимает: он не один. Будущая Великая Матерь Ура-Ала сидела у костра, очищая орехи для своего мужчины, и ее сердце пело в унисон с ветром, который теперь лишь ласково шелестел в кедраче снаружи.
Продолжение следует.
Копирование текста ЗАПРЕЩЕНО.
Автор Сергей Самборский.