Предыдущая глава:
Следующий день начался обманчиво тихо, но Ура-Ал никогда не прощал беспечности. К полудню небо, до того прозрачное, начало наливаться тяжелым, свинцовым цветом, словно старый застарелый синяк. Ветер, поначалу лишь игриво поземкой метавшийся под ногами, вдруг окреп, загудел в скалах и обрушился на путников яростным, ледяным шквалом.
Это был настоящий буран. Видимость исчезла в одно мгновение — мир превратился в ревущий белый хаос, где не было ни верха, ни низа, ни тропы. Снег, колючий и мелкий, как раздробленный камень, забивал глаза, рот, проникал под самую одежду.
Они шли, прижавшись друг к другу, наваливаясь на лямки волокуш. Но ветер был такой силы, что казалось, сами горы пытаются столкнуть их в бездну. В какой-то момент Ингрид почувствовала, что ее больная нога окончательно онемела от холода и больше не слушается. На очередном сугробе она оступилась, колено предательски подвернулось, и она рухнула в глубокий снег.
Она попыталась подняться, но силы оставили ее. Холод, словно тысячи ледяных игл, прошивал ее тело, лишая воли. Ингрид видела сквозь пелену снега лишь темный силуэт Ульфа, который рванулся к ней.
— Ингрид! — его голос едва пробился сквозь рев бурана.
Не раздумывая ни секунды, Ульф подхватил ее на руки — легко, словно она была ребенком, а не взрослой женщиной в тяжелых шкурах. Он бережно уложил ее на волокуши, прямо поверх оленьего мяса, и накрыл той самой новой, мягкой шкурой, которую они разминали вчера.
— Лежи! Не смей шевелиться! — приказал он, и в его голосе была такая властная сила, что Ингрид только плотнее закуталась в мех.
Теперь Ульф тянул все один. Свой груз, добычу и ее — свою самую большую ценность. Это было за пределами человеческих возможностей. Ингрид, скованная холодом, почти не могла говорить и думать. Мир для нее сузился до одного - единственного образа: широкой, могучей спины Ульфа, которая закрывала ее от ярости ветра.
Она видела, как он борется за каждый шаг. Как его ноги по колено уходят в наст, как жилы на его шее надуваются от чудовищного напряжения. Он шел, низко склонив голову, буквально прогрызая путь сквозь белую стену. Снег под полозьями волокуш уже не скользил — он сопротивлялся, но Ульф был упрямее бурана. Шаг. Еще шаг. Еще один. В этом движении не было страха — только первобытная, стальная решимость донести ее до тепла.
Ингрид смотрела на него, и в ее замерзающем сознании билась только одна мысль: «Он не бросит. Он скорее станет частью этого льда, чем выпустит лямки».
Вдруг белое марево чуть расступилось, и Ульф увидел впереди темный провал — глубокую расщелину в скале, защищенную выступом камня от господствующего ветра. Собрав последние остатки сил, он сделал последний рывок.
Преодолев последнюю дистанцию, занес Ингрид внутрь на руках, чувствуя, как она дрожит под шкурами. В расщелине было тихо, только свист ветра снаружи напоминал о бушующем аде. Следом он затащил волокуши. Его руки дрожали от перенапряжения, дыхание было рваным и хриплым, но он не позволил себе упасть.
Ульф сразу принялся за огонь. В этой тесной каменной нише каждое движение было на вес золота. Когда первая искра наконец впилась в сухую растопку и крохотный огонек начал лизать ветки, Ульф повернулся к Ингрид.
Он опустился перед ней на колени, его лицо было белым от инея, а глаза горели лихорадочным блеском. Огонь начал расти, отбрасывая на стены расщелины пляшущие тени. Тепло медленно, очень медленно начало наполнять их маленькое убежище.
Ингрид смотрела на него сквозь пар, поднимающийся от ее одежды. Она еще не могла говорить, но ее взгляд, полный бесконечного доверия и нежности, сказал Ульфу все. Они снова победили. Ура-Ал не смог их разлучить. В эту минуту, в тесноте холодной расщелины, они окончательно поняли: нет такой силы в поднебесье, которая могла бы остановить мужчину, несущего свое сокровище, и женщину, которая верит в него больше, чем в самих горных духов.
Огонь в расщелине весело гудел, пожирая сухие ветки, которые Ульф предусмотрительно прихватил с собой еще на прошлой стоянке. Теснота каменной ниши теперь казалась им не тюрьмой, а самым уютным местом во всем мире. Снаружи бесновался буран, швыряя в скалы пригоршни ледяной крупы, но здесь, за каменным выступом, царил покой, пахнущий смолой и жареным мясом.
На этот раз за костром хозяйничал Ульф. Его огромные руки, привыкшие к топору и разделке туш, теперь осторожно переворачивали прутья с нанизанной олениной. Ингрид, все еще укутанная в оленью шкуру, сидела напротив, наблюдая, как блики огня танцуют на его суровом лице. Она уже отогрелась, и только легкая бледность напоминала о недавнем ужасе.
— Знаешь, Уль… — тихо начала она, нарушая молчание. — Там, в белой мгле, когда я упала, мне на мгновение показалось, что горы решили забрать меня обратно. Я видела, как ты рванулся ко мне, и мне было так стыдно.
Ульф поднял на нее взгляд, но промолчал, давая ей выговориться.
— Я видела твою спину, — продолжала она, и ее голос чуть дрогнул. — Видела, как ты впрягся в эти лямки. Я хотела закричать, сказать, чтобы ты бросил волокуши, чтобы спасался сам, но холод будто зашил мне рот ледяными нитками. Я лежала на шкурах, чувствовала каждый твой рывок, видела, как дрожат твои ноги от напряжения… и понимала, что я сейчас — просто лишний груз, который тянет тебя в могилу.
Ульф отложил мясо в сторону и посмотрел ей прямо в глаза. Его лицо, опаленное жаром костра и иссеченное морозом, вдруг стало удивительно открытым.
— Никогда так не думай, — глухо произнес он. — Когда ты исчезла в снегу, у меня в груди будто все вымерзло. Страшнее любого бурана был этот миг — когда я не увидел тебя рядом.
Он протянул руку и на мгновение коснулся ее ладони, лежащей на краю шкуры.
— Когда я тянул волокуши… — он усмехнулся, вспоминая недавнюю битву с ветром. — Знаешь, мясо оленя тяжелое. Шкура — тоже. Но когда я думал, что там, за моей спиной, лежишь ты… этот груз перестал быть просто весом. Это было мое сокровище, мой драгоценный камень, который я не имел права потерять. Каждая жила во мне пела от того, что я еще чувствую твое тепло за спиной. Если бы я тебя бросил, я бы перестал быть Ульфом. Я бы просто стал куском мертвого камня.
Ингрид смотрела на него, и в ее глазах блестели слезы, которые тут же высыхали от жара огня. Она почувствовала, как последняя тень вины исчезает, сгорая в этом признании.
— Значит, мы оба спасали друг друга, — улыбнулась она. — Ты — мои ноги, а я… я была твоей целью.
— Именно так, — кивнул Ульф, снимая с огня первый кусок сочного мяса. — На, ешь. Тебе нужны силы, чтобы завтра снова учить меня, как мазать полозья жиром.
Они принялись за еду. Мясо было горячим, обжигающим, и с каждым куском жизнь возвращалась в их тела. Тревога отступила, и на ее место пришло какое-то озорное, почти детское веселье — так бывает только у тех, кто только что заглянул в глаза смерти и сумел отвернуться.
— А представляешь, — вдруг прыснула Ингрид, вытирая жир с подбородка, — что бы подумали в племени, если бы увидели Великого Охотника Ульфа, который превратился в ездовую собаку и тащит по горам девчонку на шкурах?
Ульф замер с куском мяса во рту, представил эту картину и вдруг разразился коротким, но густым смехом.
— Они бы сказали, что я сошел с ума от горного воздуха! — подхватил он. — Старый Ким наверняка бы решил, что меня заколдовал снежный дух.
— Так и есть, — Ингрид лукаво посмотрела на него. — Заколдовал. Только не дух, а одна хромая девчонка, которая слишком много знает о заячьих шкурках.
Они долго смеялись, и их голоса, смешиваясь с ревом бурана снаружи, создавали странную, победную музыку. Ульф шутил о том, что в следующий раз он привяжет к волокушам парус из шкуры, а Ингрид обещала, что будет управлять им, сидя сверху, как королева ледяных пиков.
Буран продолжал бесноваться, пытаясь прорваться в их убежище, но здесь, у огня, было тепло и надежно. В эту ночь они открыли для себя еще одну истину: радость, разделенная на двоих после смертельной опасности, скрепляет души крепче, чем любые обряды. Они сидели плечом к плечу, два изгнанника, которые в самом сердце шторма нашли свой тихий берег. Ингрид чувствовала, как сон — обычный, здоровый сон, а не тот, «внезапный» — мягко подкрадывается к ней, и она знала: пока Ульф рядом, ее утро будет таким же ясным, как пламя этого костра.
Огонь потихоньку умирал, превращаясь в груду багровых углей, и в расщелине стало заметно прохладнее. Ингрид, разомлев от тепла и сытости, незаметно для самой себя склонила голову на широкое плечо Ульфа. Ее дыхание стало ровным и глубоким — она уснула тем самым спокойным, целительным сном, который приходит только к тем, кто чувствует себя под надежной защитой.
Ульф замер. Он боялся даже вздохнуть, чтобы не потревожить ее. Его плечо затекло, но он упрямо сидел неподвижно, оберегая этот хрупкий миг ее покоя. Снаружи все так же бесновался буран, сотрясая скалы, но здесь, в круге затухающего света, время словно остановилось.
Однако пламя требовало пищи. Последняя крупная ветка перегорела и с негромким треском рассыпалась искрами. Ульф, проявляя несвойственную его мощному телу осторожность, медленно отстранился. Он подхватил обмякшее тело Ингрид под спину и колени и бережно уложил ее на мягкую оленью шкуру. Он поправил мех, укрывая ее до самого подбородка, проследив, чтобы ни один сквозняк не пробрался внутрь ее уютного кокона.
Вернувшись к костру, он подбросил в угли несколько толстых сучьев. Пламя неохотно, а затем все увереннее поползло вверх, озаряя неровные стены их убежища. Ульф сел напротив Ингрид, обхватив колени руками, и погрузился в созерцание.
В неверном свете огня ее лицо казалось совсем юным и беззащитным. Из-под меховой оторочки выбилась непослушная прядь черных волос, а на щеке все еще виднелся след от недавней копоти. Ульф протянул руку — его пальцы, привыкшие к грубой рукояти топора и ледяной тетиве, теперь коснулись ее кожи с нежностью, на которую, как он думал раньше, не был способен. Медленно провел подушечкой большого пальца по ее щеке, убирая выбившийся локон.
В этот момент он думал о том переломе, который случился в его жизни. Вспоминал лица соплеменников, их холодные, осуждающие взгляды, когда он объявил о своем уходе. Тогда многие считали его безумцем, променявшим уважение и безопасность племени на «обузу». Но сейчас, глядя на спящую Ингрид, Ульф понимал: он не променял — он обрел.
Никакие блага, которые могли бы даровать духи гор — ни богатые пастбища, ни вечная удача в охоте, ни власть над другими — не стоили бы этого момента. Этого доверия, с которым она заснула на его плече в самом сердце ледяного ада. Она была его сокровищем, его «драгоценным камнем», который он нашел среди серого щебня Ура-Ала.
Он понимал, что путь к шаману будет трудным, что впереди еще много буранов и опасных троп. Но глядя на то, как мирно вздымается ее грудь под мехом, Ульф чувствовал в себе такую силу, перед которой пасовали сами горы. Он был готов нести ее на руках до самого края мира, если потребуется.
Огонь разгорелся ярче, отгоняя тени в углы расщелины. Ульф продолжал сидеть, не сводя с нее глаз. Он больше не был просто охотником, ищущим добычу. Он был хранителем — хранителем той искры жизни, которая теперь стала его единственной истиной под холодным небом Ура-Ала. И пока он жив, этот огонь не погаснет.
Продолжение по ссылке:
Копирование текста ЗАПРЕЩЕНО.
Автор Сергей Самборский