Торт ещё догорал на столе — пятьдесят две свечи, задуть не успела. А Кристина уже стояла посреди комнаты, красная от злости, и тыкала пальцем в мою сторону.
— Вы притворяетесь! Все притворяетесь! Изображаете из себя нормальных, а сами...
Серёжа схватил её за локоть, потянул к выходу. Она вырвалась.
— Не трогай меня!
Гости замерли с вилками в руках. Мама прижала ладонь к груди. А я смотрела на эту девочку, которую мой сын привёл в наш дом два года назад, и думала: вот оно. Наконец-то сорвалась маска.
***
Кристина появилась в нашей жизни внезапно, как летняя гроза. Серёжка позвонил в марте, голос счастливый, звенящий: «Мам, я встретил её. Она — та самая».
Та самая оказалась дочерью владельца сети автосалонов. Двадцать шесть лет, диплом экономиста, маникюр за пять тысяч, сумочка за пятьдесят. Красивая — этого не отнять. Тёмные волосы, точёная фигурка, взгляд с поволокой.
Познакомились на корпоративе общих знакомых. Серёжа работал в IT-компании, зарабатывал прилично, снимал квартиру в центре. Кристина, видимо, решила, что нашла перспективного жениха из «своего круга».
Первая встреча прошла гладко. Кристина улыбалась, хвалила мои пирожки, интересовалась здоровьем. Я тогда ещё подумала: какая воспитанная девочка. Повезло Серёжке.
Потом была свадьба — скромная, на тридцать человек, в ресторане возле парка. Кристина хотела в загородный отель с видом на озеро, но Серёжа мягко объяснил: бюджет не резиновый. Она согласилась, но губы поджала. Я заметила. И запомнила.
После свадьбы молодые переехали в съёмную двушку. Кристина нигде не работала — «пока ищу себя». Серёжа оплачивал всё: аренду, продукты, её косметику, её одежду, её капризы. Я молчала. Не моё дело лезть в чужую семью.
Но постепенно начало проявляться то, чего я боялась с самого начала.
***
Первый звоночек прозвенел на Новый год. Мы собрались у меня дома — я, мама, Серёжа с Кристиной, младшая сестра Люба с мужем. Обычное семейное застолье: оливье, селёдка под шубой, мандарины в вазе.
Кристина сидела с таким лицом, будто её заставили есть из помойки. Ковыряла вилкой салат, морщилась от каждого тоста. Когда мама предложила ей добавки, ответила:
— Спасибо, я слежу за фигурой.
Сказала так, что все поняли: наша еда для неё — отрава.
Потом был разговор на кухне. Я мыла посуду, Кристина зашла за водой. Остановилась, огляделась.
— Валентина Сергеевна, а вы давно тут живёте?
— Двадцать лет. Как квартиру получила от завода.
— А... ремонт?
— Делала сама, потихоньку. Обои вот новые поклеила в прошлом году.
Она кивнула. И улыбнулась — той самой улыбкой, от которой внутри холодеет.
— Понятно.
Что ей было понятно — я тогда не спросила. Хотя стоило.
***
Дальше пошло по нарастающей. Кристина стала отказываться от семейных обедов — «много работы». Какой работы, если она не работает? Серёжа приезжал один, виновато пожимал плечами.
— Устала. Голова болит. Ты же понимаешь.
Я понимала. Только совсем не то, что он имел в виду.
На мамин день рождения Кристина передала подарок через Серёжу — коробку конфет из супермаркета. Даже записки не приложила. Мама расстроилась, хотя виду не подала. Сказала: «Молодёжь занятая, им не до стариков».
Мне было сорок восемь тогда. Работала швеёй на фабрике, тридцать лет стажа. Зарплата — тридцать пять тысяч, но стабильно. Хватало на жизнь, на помощь маме, на небольшие подарки внукам сестры. Богатой я никогда не была, но и в нищете не жила.
Кристина смотрела на меня как на обслугу. Это чувствовалось в каждом её жесте, в каждом слове. Она не грубила открыто — просто... не замечала. Как будто я была частью мебели.
***
За полгода до моего дня рождения случилось кое-что странное. Серёжа приехал один, без жены, и долго сидел на кухне, крутя в руках чашку с остывшим чаем.
— Мам, можно тебя спросить?
— Конечно.
— Кристина говорит... — Он запнулся. — Она говорит, что ты её не любишь. Что относишься к ней как к чужой.
Я отложила полотенце, которым вытирала тарелки.
— С чего она взяла?
— Не знаю. Говорит, ты холодная с ней. Не принимаешь её в семью.
Я вспомнила все эти обеды, на которые звала, все подарки, которые дарила, все попытки наладить контакт. Платок пуховый на прошлый Новый год — она убрала его в шкаф и ни разу не надела. Банку домашнего варенья — вернула со словами «мы такое не едим».
— Серёж, я делаю всё, что могу. Если ей недостаточно — не знаю, что ещё предложить.
Он вздохнул.
— Она сложная. Её родители... — Он махнул рукой. — У них всё по-другому.
— По-другому — это как?
— Богато. Красиво. Дорого. Они не понимают, как можно жить иначе.
— А ты?
Серёжа поднял на меня глаза. Там была усталость. Настоящая, глубокая.
— Я иногда тоже не понимаю. Кто из нас прав.
Это меня резануло сильнее всего. Мой сын сомневается, правильно ли я его растила. Сомневается в собственной семье. Из-за девчонки, которая за всю жизнь ничего тяжелее маникюрной пилочки не поднимала.
***
День рождения я решила отметить дома. Пятьдесят два — не круглая дата, но всё равно хотелось собрать близких. Мама, Люба с мужем и детьми, пара коллег с работы, Серёжа с Кристиной.
Готовила два дня. Холодец, котлеты по-домашнему, торт «Наполеон» по маминому рецепту. Расставляла тарелки, протирала бокалы, гладила скатерть. Хотелось, чтобы всё было красиво.
Гости начали собираться к пяти. Люба принесла цветы и духи, мама — связанный своими руками шарф. Коллеги скинулись на набор кастрюль. Серёжа вручил конверт с деньгами и открытку.
Кристина пришла с пустыми руками.
— Подарок позже, — бросила она, проходя мимо меня. Даже не поздравила.
Я промолчала. Не хотела портить вечер.
Ужин шёл хорошо. Гости ели, смеялись, вспоминали истории из прошлого. Мама рассказывала, как я в детстве спряталась в шкафу и проспала там весь день. Люба смеялась до слёз.
Кристина сидела молча. Телефон, телефон, снова телефон. Серёжа несколько раз пытался её расшевелить — она отмахивалась.
Потом принесли торт. Пятьдесят две свечи — Люба расстаралась, зажгла каждую. Все запели «Каравай», мама смахнула слезу.
И тут Кристина встала.
— Можно слово?
Голос звонкий, неприятный. Серёжа дёрнулся, попытался её усадить.
— Крис, давай потом...
— Нет. Сейчас.
Она обвела взглядом комнату. Старые обои, советская стенка, хрустальная люстра из девяностых. Дешёвая посуда, пластиковые стулья, привезённые из кладовки.
— Я два года смотрю на это. Два года терплю. И больше не могу.
Мама охнула. Люба застыла с бокалом в руке.
— Кристина, — Серёжа схватил её за локоть, — прекрати.
— Не прекращу! Пусть знают правду!
Она вырвалась, шагнула вперёд.
— Вы не настоящая семья! Вы притворяетесь! Изображаете из себя нормальных, а сами живёте в нищете! В нищете! И ещё гордитесь этим!
***
Тишина упала на комнату, как бетонная плита. Я смотрела на Кристину — на её перекошенное лицо, на трясущиеся руки — и чувствовала, как внутри поднимается что-то тяжёлое и холодное.
— Кристина, — сказала я очень тихо, — ты закончила?
— Нет, не закончила! — Она взвизгнула. — Вы заставляете Серёжу приезжать сюда каждый месяц! Тащить вам продукты! Чинить ваш дурацкий кран! Вы его используете!
Серёжа побледнел.
— Крис, это неправда. Я сам хочу помогать маме.
— Потому что она тебя выдрессировала! С детства! Вбила в голову, что ты ей должен!
Я встала. Медленно, опираясь о стол.
— Серёжа, — голос мой звучал ровно, почти равнодушно, — ты слышал, что сказала твоя жена?
— Мам, она не это имела в виду...
— Именно это и имела. — Я посмотрела на Кристину. — Ты считаешь, что мы живём в нищете. Что я использую сына. Что наша семья — ненастоящая.
— Да! — Она вскинула подбородок. — Настоящая семья — это когда есть деньги. Когда есть статус. Когда люди чего-то добились в жизни, а не сидят в развалюхе и гордятся своим холодцом!
Люба вскочила:
— Да как ты смеешь...
— Люб, сядь. — Я подняла руку. — Это не твой разговор.
Сестра осеклась, села обратно. Муж её взял за руку, шепнул что-то.
Я обошла стол, остановилась напротив невестки. Она была выше меня на полголовы, но почему-то казалась маленькой. Жалкой даже.
— Кристина, я тебя выслушала. Теперь послушай меня.
— Мне нечего...
— Молча послушай.
Она замолкла. То ли от неожиданности, то ли от чего-то в моём голосе.
— Эту квартиру я получила от завода, где проработала двадцать лет. Каждый рубль, который здесь есть — заработан моими руками. Этими руками, — я показала ей ладони, загрубевшие от иголок и ткани, — я вырастила сына. Одна. Без мужа, без алиментов, без помощи. Работала в две смены, чтобы он ни в чём не нуждался. Чтобы у него было образование, одежда, еда на столе.
— Это не...
— Я не закончила. Мой сын вырос честным человеком. Работящим. Добрым. Он помогает мне не потому, что я его «выдрессировала». А потому что любит. Любит по-настоящему — не за деньги, не за статус. Просто так. Ты, похоже, не знаешь, что это такое.
Кристина открыла рот, закрыла. Щёки её пошли красными пятнами.
— И последнее. Ты пришла в мой дом, в мой день рождения, и оскорбила меня и мою семью. Это неприемлемо. Я не собираюсь терпеть такое отношение. Ни сегодня, ни в будущем.
— Серёжа! — Она развернулась к мужу. — Ты слышишь, что она говорит?! Скажи ей!
Серёжа молчал. Смотрел в пол.
— Серёжа!
Он поднял голову. И впервые за два года я увидела в его глазах что-то, кроме усталости. Решимость.
— Крис, мама права. Ты перешла черту.
— Что?!
— Ты оскорбила мою семью. Мою мать. В её день рождения. Это... — он покачал головой. — Это непростительно.
— Ты выбираешь её?! Её, а не меня?!
— Я выбираю правду. Мама никогда меня не использовала. Она меня любила. А ты... — Он замолчал, потёр лоб. — Ты два года пытаешься отрезать меня от семьи. Я только сейчас это понял.
***
Кристина ушла. Хлопнула дверью так, что посыпалась штукатурка. Серёжа остался — сидел на кухне, пил чай, молчал.
Гости потихоньку разошлись. Люба обняла меня на прощание, шепнула: «Ты молодец». Мама заплакала — от облегчения, как она потом объяснила.
Когда все ушли, Серёжа наконец заговорил.
— Мам, прости меня.
— За что?
— За всё. За то, что привёл её сюда. За то, что не видел очевидного. За то, что позволял ей так себя вести.
Я села рядом с ним. Взяла за руку.
— Серёж, ты не виноват. Любовь — штука слепая.
— Это была не любовь. — Он усмехнулся горько. — Это была иллюзия. Красивая обёртка без начинки.
— Что теперь?
— Не знаю. Развод, наверное. Она не изменится. Я это вижу.
— А ты?
— А я... — Он посмотрел на меня. — Я вернусь домой. Если ты не против.
Я обняла его. Крепко, как в детстве, когда он прибегал ко мне после ссор во дворе. Мой мальчик. Мой единственный сын.
— Конечно, не против. Здесь всегда твой дом.
***
Развод оформили через три месяца. Кристина требовала половину имущества, но имущества особо не было — всё съёмное, всё в кредитах. В итоге разошлись почти без потерь. Она уехала к родителям, Серёжа вернулся ко мне.
Первое время было тяжело. Он приходил с работы, ужинал и уходил в свою комнату. Я не лезла — понимала, что ему нужно время.
Постепенно оттаял. Начал улыбаться, шутить, возиться с Любиными детьми. Встретил девушку — простую, без амбиций и претензий. Они встречаются уже полгода, недавно он познакомил нас.
Ира — полная противоположность Кристины. Работает медсестрой, живёт с мамой в хрущёвке, одевается скромно. Но глаза у неё светятся, когда она смотрит на Серёжу. И он смотрит на неё так же.
На днях он сказал:
— Мам, я думаю сделать ей предложение.
— Думаешь?
— Боюсь. После Кристины...
— Серёж, — я положила руку ему на плечо, — Ира — хороший человек. Я это вижу. Ты это видишь. Не бойся.
Он улыбнулся — той самой улыбкой, которую я помнила с его детства.
— Спасибо, мам. За всё.
***
Кристина писала ему пару раз. Длинные сообщения о том, что она ошиблась, что хочет вернуться, что всё будет по-другому. Серёжа показал мне — не чтобы спросить совета, а чтобы я знала.
— Что ответил?
— Ничего. Заблокировал.
Правильно. Некоторые люди не заслуживают второго шанса. Особенно те, кто считает твою семью «ненастоящей» только потому, что у вас нет денег на загородный дом.
Семья — это не стены и не счёт в банке. Семья — это когда тебя любят просто так. Когда приезжают не из долга, а из желания. Когда помнят твой день рождения и пекут торт с пятьюдесятью двумя свечами.
Кристина этого не понимала. И вряд ли когда-нибудь поймёт.
А я — понимаю. И этого достаточно.
Друзья, если вам понравился рассказ, подписывайтесь на мой канал, не забывайте ставить лайки и делитесь своим мнением в комментариях❤️