Скрестив руки на груди, Тамара стояла возле широкого окна на девятом этаже и, вытянув шею, смотрела вниз, во двор. Время неумолимо приближалось к шести часам вечера, а знакомого черного «Мерседеса» мужа во дворе все еще не было видно. Она уже почти решила для себя, что Максим, как это случалось бессчетное количество раз за годы их совместной жизни, проигнорирует ее утреннюю просьбу, как вдруг в просвете между припаркованными машинами мелькнул знакомый силуэт, и черный «Мерседес», плавно описав полукруг, аккуратно втиснулся на свое привычное место.
Тамара замерла на мгновение, всматриваясь в темный кузов автомобиля, который теперь неподвижно стоял внизу, поблескивая стеклами в лучах заходящего солнца. Когда до нее наконец дошло, что муж все-таки приехал, что он сдержал слово, внутри у нее что-то радостно дрогнуло, отозвалось теплом.
— Зинаида Петровна! — громко, почти радостно крикнула Тамара в сторону детской. — Одевайте Мишу, мы идем гулять! Максим приехал, как и обещал!
Няня, услышав непривычно оживленный голос хозяйки, тут же появилась в комнате, неся на руках уже почти одетого для прогулки малыша. Она ловко, привычными движениями, натянула на Мишу оставшийся рукавчик, расправила складочки на комбинезончике и вопросительно посмотрела на Тамару.
— А мне с вами собираться, Тамара Викторовна? — спросила она, перехватывая поудобнее ребенка, который тихо посапывал, пригревшись на руках у няни.
Тамара обернулась от окна и посмотрела на нянечку с легким недоумением, будто та спросила что-то совершенно нелепое.
— Зачем это? — удивилась она искренне, даже бровь приподняла. — Вы, Зинаида Петровна, видимо, не совсем поняли. Мы идем гулять с мужем и ребенком. Как самая обычная семья. У вас, соответственно, появляется свободное время. Можете располагать им по своему усмотрению.
Нянечка на мгновение замерла, переваривая услышанное.
— А можно я тогда к дочери съезжу? — спросила Зинаида Петровна с надеждой в голосе, бережно передавая Мишу в руки Тамары. — Ну, на часик буквально, туда и обратно? Проведаю внука, а к возвращению вашему как раз и подоспею?
— Конечно, конечно, поезжайте, — милостиво разрешила Тамара, принимая из рук няни Мишу. — Не торопитесь, мы и сами вполне справимся, погуляем часок-полтора, подышим воздухом.
Она говорила это и сама себе удивлялась тому, как легко и естественно звучат эти слова, как приятно чувствовать себя матерью, женой, которая вот так запросто собирается на вечернюю прогулку с мужем и ребенком.
Настроение у Тамары было приподнятое, почти праздничное, какое нечасто случалось в последние месяцы, заполненные тревогой, бессонницей и тяжелыми, гнетущими мыслями.
«Надо же, Максим все-таки приехал, — думала она, прижимая к себе Мишу и машинально покачивая его, чтобы не проснулся раньше времени. — Значит, не все еще потеряно, значит, можно до него достучаться. Надо почаще на него давить, почаще устраивать скандалы, если по-хорошему не понимает. Да, да, даже ругаться, если это помогает! Я пошла на такое чудовищное, чтобы сохранить удержать мужа. Так неужели теперь, после всего, что я совершила, неужели позволю, чтобы все пошло прахом, чтобы Максим снова начал шляться по бабам, игнорировать меня, игнорировать ребенка? Нет, теперь я будет драться за свою семью. Надо заставить его привязаться к Мише, надо сделать так, чтобы он не мыслил себя без этого мальчика, чтобы бежал домой после работы, чтобы скучал, чтобы любил. Но самое главное, самое важное, — думала Тамара, глядя в безмятежное, спящее личико малыша, — надо постараться полюбить его самой. Надо, во что бы то ни стало, заставить себя полюбить этого чужого ребенка,».
Миша, одетый в свой новый демисезонный комбинезончик, выглядел просто очаровательно, и даже Тамара, при всей ее отстраненности от этого малыша, не могла этого не заметить. Комбинезон был небесно-голубого цвета, из какого-то специального материала, который пропускал воздух и сохранял тепло. На рукавах и штанинах были нашивки с изображением смешных зверюшек. Миша спал, но сквозь сон на его личике блуждала безмятежная улыбка, губки были сложены бантиком, а длинные, темные ресницы красиво оттеняли нежную, почти прозрачную кожу щек.
Тамара залюбовалась этим спящим ангельским личиком. В какой-то момент, Миша приоткрыл свои серые глазки и посмотрел прямо на нее, на Тамару. Женщина вздрогнула, будто бы не Миша на нее посмотрел, а сам Максим. Ее муж глянул на нее этими серыми глазами. Сердце у нее пропустило удар, а потом забилось часто-часто, и в голове вихрем пронеслись обрывочные, путаные мысли.
Иногда, в редкие минуты откровенности с самой собой, Тамара ловила себя на том, что ей действительно, по-настоящему кажется, что этот ребенок, этот чужой, подкинутый под дверь роддома мальчик, чем-то похож на Максима. Ну, вот хотя бы разрез глаз, или форма носа. Что это? Ирония судьбы? Какое-то невероятное, необъяснимое совпадение? Или, может быть, так и должно было случиться, и именно этот малыш с серыми глазами, так похожими на глаза Максима, появился в роддоме именно в ту ночь, в ту самую роковую ночь, когда она рожала и потеряла своего собственного сына, не случайно? Может быть, сама судьба подкинула ей этот шанс — шанс на спасение семьи, шанс на то, чтобы стать матерью, пусть и не родного, но такого похожего на мужа ребенка?
Тамара покачала головой, будто отгоняя наваждение. Она держала на руках чужого мальчика, и не чувствовала ровным счетом ничего. Он такой хорошенький, думала Тамара, особенно когда не плачет, не капризничает, а вот так тихо лежит на руках и смотрит своими серыми глазенками. А сердце молчит, не отзывается. Не щемит от нежности, не заходится в сладкой истоме, как должно быть у матери, глядящей на свое дитя.
Так может быть, прежде чем чего-то требовать от Максима, нужно самой научиться любить? Но как? Как это сделать, когда, если смотришь на Мишу, если держишь его на руках, если купаешь или переодеваешь, все время, не переставая ни на минуту, думаешь о другом, о своем собственном, о том, которого никогда не видела, не держала на руках, не целовала в теплую макушку? О том, чьей могилы не существует, и никто не скажет ей, где искать это место, где положить цветы, где попросить прощения?
Вдруг, совершенно неожиданно для самой себя, в ту самую минуту, когда за дверью послышался звук поднимающегося лифта, когда Миша уже был полностью одет в свой небесно-голубой комбинезончик и готов к прогулке, Тамару осенила мысль, простая и страшная в своей очевидности: она должна найти! Она обязательно должна найти то место, где похоронен ее сын. Она должна это сделать. Так нельзя, это противоестественно — жить и не знать, где покоится твое дитя, не иметь возможности прийти, постоять, помолчать, поплакать. Может быть, если она найдет эту могилу, если сможет хоть как-то обозначить это место, положить цветы, может быть, тогда эта невыносимая, раздирающая душу боль хоть немного отпустит?
Тамара думала об этом впервые. Мысль эта пришла внезапно, обрушилась на нее как снег на голову, и от нее у женщины перехватило дыхание, в груди защемило, и она даже не сразу услышала, как входная дверь открылась и в прихожую вошел Максим.
— Ну что, готовы к прогулке? — крикнул он с порога бодрым голосом, бросил ключи на тумбочку и принялся разуваться, стаскивая с ног дорогие кожаные ботинки. — Я, как обещал, ровно в шесть. Даже на пять минут раньше, заметь!
— Вижу, что приехал, — буркнула Тамара, с усилием возвращаясь из своих мыслей в реальность. — Бери коляску в коридоре и спускайся, мы сейчас идем.
Максим кивнул, прошел в конец прихожей, где у стены стояла новенькая, дорогая прогулочная коляска, взялся за ручку и выкатил ее на лестничную площадку. Потом закатил в просторный грузовой лифт и придержал створки дверей, дожидаясь, пока в лифт шагнет Тамара с Мишей на руках.
Нянечка, Зинаида Петровна, тоже вышла на лестничную площадку вслед за ними, одетая в свое скромное пальто. Максим вопросительно посмотрел на пожилую женщину, мол, почему она не заходит в лифт, та только замахала руками и заспешила к лестнице.
— Нет-нет, Максим Сергеевич, вы спускайтесь, не ждите меня, — заговорила она торопливо. — Я по лестнице пойду, мне так привычнее, да и полезнее. А вы гуляйте спокойно, я к вашему возвращению как раз управлюсь.
Всю дорогу в лифте Максим не отрываясь смотрел на Мишу, который теперь уже окончательно проснулся, широко распахнул свои серые глазки и с любопытством рассматривал незнакомое пространство лифта. Мужчина смотрел, как Миша смешно кряхтит и пыхтит в своем красивом комбинезоне, как он смешно перебирает ручками, пытаясь дотянуться до блестящей пуговицы на пальто у Тамары.
— Дай-ка его мне, — сказал он вдруг, протягивая руки к ребенку, и Тамара послушно передала Мишу мужу.
Максим взял сына осторожно, бережно, одной рукой поддерживая головку. Миша, оказавшись на руках у отца, на мгновение замер, внимательно, по-взрослому серьезно посмотрел ему в лицо своими серыми глазищами, а потом вдруг по-настоящему улыбнулся беззубым ртом.
Так они и вышли из подъезда: Максим с Мишей на руках, несущий мальчика с такой осторожностью и гордостью, и Тамара, катящая рядом пустую коляску.
У подъезда Максим остановился, огляделся по сторонам, а потом аккуратно положил мальчика в коляску, поправил одеяльце, расправил складочки комбинезона, чтобы малышу было удобно. И только после этого взялся за ручку коляски и с гордостью, которую трудно было скрыть, покатил ее по ровной асфальтированной дорожке.
Тамара, взяв мужа под руку, гордо шествовала рядом. Она была одета в модный демисезонный плащ нежного кремового цвета, который так шел к ее темным волосам, на ногах изящные сапожки на невысоком каблуке, в руках небольшая сумочка из натуральной кожи. Люди, попадавшиеся им навстречу, невольно оборачивались, провожая взглядами эту красивую, статную пару с ребенком. Тамара ловила на себе взгляды и чувствовала, как от них на душе становится еще радостнее.
Максим шел и тоже чувствовал себя замечательно, как давно уже не чувствовал. Он катил коляску с сыном, рядом шла красивая, элегантная жена, погода стояла чудесная, весенняя. Снег сошел, обнажив мокрый асфальт, по которому бежали сверкающие на солнце ручьи, и птицы щебетали в голых еще ветках деревьев по-весеннему. Все было просто замечательно, но в какой-то момент, ровно посередине двора, Максим вдруг почувствовал странный, неприятный холодок между лопатками. Какое-то свербящее, зудящее ощущение, будто кто-то смотрит на него в упор, сверлит взглядом спину.
Максим непроизвольно повел плечами, поежился, будто от сквозняка, и быстро, резко оглянулся назад. Но никого подозрительного не увидел, только чья-то тень мелькнула за углом соседней девятиэтажки. Мужчина пожал плечами, решив, что показалось, и снова повернулся к коляске и продолжил путь.
Но он не ошибся. Кто-то действительно смотрел на него, смотрел пристально, не отрываясь, и взгляд этот был полон такой лютой, выжигающей душу ненависти, что если бы взгляды могли убивать, Максим Сергеевич Севастьянов упал бы замертво.
Это была Оля Ряхова.
Девушка стояла, прижавшись спиной к холодной стене девятиэтажки, за угол которой только что успела юркнуть, едва Максим начал оглядываться. Она стояла там, не смея пошевелиться, боясь дышать. Ее карие глаза на мертвенно-бледном, осунувшемся лице казались сейчас почти черными. Такими они были огромными, такими горящими и безумными от той ненависти, что клокотала внутри, лишая способности мыслить здраво и рассуждать логически.
Сейчас она не казалась красивой — нет, в это мгновение, с этим лихорадочным блеском темных глаз, с неестественной, восковой бледностью кожи, с впалыми щеками и искусанными в кровь губами, она скорее отпугивала, чем привлекала. Любой, кто увидел бы ее сейчас, наверняка испугался бы и постарался обойти стороной.
Оля была одета слишком тепло, когда дневное солнце уже вовсю пригревало, снег стремительно таял, превращаясь в говорливые ручьи, бегущие по обочинам дорог, и воздух был напоен запахом талой воды и пробуждающейся земли. На ней была ее старая, выцветшая куртка на синтепоне, на ногах неуклюжие, тяжелые зимние сапоги на меху, в которых ноги постоянно потели и к вечеру начинали невыносимо ныть от усталости. Но Оля не могла позволить себе более легкую, более подходящую сезону одежду, потому что каждый день ей приходилось проводить на улице очень много времени. С раннего утра и до самого вечера.
Людмила Степановна устроила девушку почтальоном в отделение связи № 17. То самое, мимо которого они проходили с ней тогда, в первый день после той страшной ночи. И теперь каждый день, ранним утром, когда город только просыпался, Оля приходила в это неприметное серое здание с выцветшей вывеской, получала в окошечке тяжелую сумку из коричневого дерматина набитую газетами, журналами, письмами и извещениями, перекидывала ее через плечо, и отправлялась в путь, наматывая километр за километром по своему участку, разнося корреспонденцию по ящикам.
Работа была изматывающая, ноги гудели к вечеру так, что Оля едва доползала до квартиры Людмилы Степановны, падала на диван и лежала пластом, не в силах пошевелиться. Но это было даже хорошо, потому что в этой усталости, в физическом изнеможении переставали так невыносимо терзать душу мысли о сыне. О той страшной ночи, которая разделила ее жизнь на до и после.
Та девятиэтажка в центре города, возле которой девушка сейчас стояла, прижимаясь спиной к холодной стене не входила в ее участок. Оле совершенно не нужно было здесь находиться, почтовые ящики этого элитного дома обслуживал другой почтальон. Но однажды, в самом начале своей работы на почте, когда она, еще неопытная, путающаяся в адресах и фамилиях, перебирала стопку корреспонденции, готовясь к выходу на маршрут, ей в руки попалось заказное письмо в толстом конверте с красивыми марками. На конверте значилось: «Севастьянову Максиму Сергеевичу», и ниже был написан адрес. Тот самый, где она сейчас стояла и куда приходила уже несколько вечеров после работы, вместо того чтобы идти домой и отдыхать.
Оля тогда застыла, глядя на этот конверт невидящими глазами. В голове у нее пронесся вихрь мыслей, одна другой страшнее.. Зачем ей все это? Зачем она запоминает адрес человека, который ее предал, растоптал, выбросил из своей жизни как ненужную вещь, как порванную перчатку? Зачем ей знать, где он живет, этот жестокий человек, из-за которого все это случилось?
Да, Оля винила Максима. Винила его исступленно, до дрожи в руках, до скрежета зубовного. Это он, он во всем виноват! Если бы он не уволил ее с завода, если бы не вышвырнул из общежития, если бы не загнал в этот тупик, из которого не было выхода, разве она решилась бы на такое? Разве смогла бы она взять своего новорожденного мальчика и оставить его в картонной коробке на холодном крыльце роддома? Нет, никогда! Ни за что на свете! Это он, Максим, своим безразличием и жестокостью подтолкнул ее к этой пропасти, заставил переступить черту.
«Если бы да кабы... Если бы он не оказался тогда рядом с заводом, если бы не усадил в машину, если бы не обольстил, не обманул, не сделал своей любовницей, а потом не бросил, как надоевшую игрушку, — ничего бы этого не было. Ни беременности, ни безумного поступка, о котором она будет жалеть до конца своих дней».
Оля не знала, как ей жить дальше, чем жить, за что цепляться в этой жизни. Каждый день, бродя по улицам с тяжелой сумкой через плечо, разнося письма и газеты, уставая до такого состояния, что к вечеру буквально валилась с ног, она находила в этом изнеможении единственное спасение. Так было легче, так было проще — вымотаться до предела, до чертиков в глазах, чтобы не думать, не вспоминать, не прокручивать в голове снова и снова ту страшную ночь и отчаянный, затихающий в темноте плач.
И вот теперь, после работы, Оля сворачивала с привычного маршрута и шла сюда, к этой девятиэтажке в центре города. Зачем она это делала, Оля и сама не могла бы объяснить. Не понимала, зачем мучает себя, зачем приходит сюда. Когда ей в руки попался тот конверт с адресом Максима, она зачем-то запомнила его. И вот стояла, высматривая во дворе его черную машину, не зная зачем, не понимая, что будет делать, если увидит.
А сегодня она увидела! Увидела сначала машину, а потом и их — счастливую, ненавистную семью, вышедшую на прогулку. Максим, гордо несущий на руках своего сына, потом бережно укладывающий его в коляску, его расфуфыренная, самодовольная жена, идущая рядом под ручку. У них есть все! Любимый ребенок, достаток, счастье, будущее!
В Оле поднималась темная, тяжелая волна. Она смотрела Максиму в спину, кусая губы до крови, и волна ненависти захлестывала ее с головой, лишая рассудка.
НАЧАЛО ТУТ...
ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ...