А утром, проснувшись, я увидела, что руки у меня в земле. Сначала долго не могла понять, что произошло, мне казалось, что я всё ещё сплю. Под ногтями была чёрная земля. В ладони въелась грязь. Я ещё раз себя осмотрела, но не обнаружила никаких следов того, что я куда-то ходила. Кроме рук, всё остальное было чистым: ноги были чистые, одежда, аккуратно сложенная, лежала на стуле.
Я встала, умылась, вымыла руки, хорошенько рассмотрев их. Вроде бы ничего не изменилось, руки как руки.
Но отчего тогда я так ярко помнила ощущения, которые испытывала во сне? Я попыталась вызвать в себе память, но ничего странного не ощутила. Решила первым делом сбегать к Нинолли, поговорить с её свёкром: всё же он маг, возможно, сможет объяснить эти странные видения.
У меня в душе затеплилась надежда: а вдруг и правда у меня есть магия? Ведь слова материальны. Я ляпнула вчера Иварнику, что у меня есть магия, а она взяла и появилась! Если честно, я не знала, как это происходит, но раз уж здесь мир магический, может, и мне немножко повезло?
Я помогла умыться и одеться Марисе и покормила её, сказала ей, что пойду договариваться с Густавом, чтобы он мне всё показал, и что я не знаю, сколько времени это займёт. Мариса успокоила меня, сказав, что она в доме одна справится.
А я спешила, мне казалось, что каждый день важен; и если здесь всё так серьёзно и с выплатами, и с урожаем, то уже пора было поехать смотреть хозяйство, да и подумать, смогу ли я его вести.
Улица, на которой стоял наш дом, была длинная, потому что дома были большие, да ещё и земли около каждого дома было много, но прогуляться пешочком по утренней погоде было прекрасно.
Здесь, в этой части империи, погода долго ещё сохраняла тепло, и хотя сейчас заканчивался второй месяц злоты (осени), к полудню, особенно если не было облаков, могло стать и жарко.
У свёкра Нинолли дом был даже чуть побольше, чем у моего «мужа», но и народу там жило много. Помимо Нинолли, в семье Шифонар была ещё своя дочь, и, к сожалению, у неё тоже супруг погиб на войне, и она осталась одна с двумя детишками. Так что мужчина в доме был один, но сразу было видно, что семью свою Густав любит, во внуках души не чает и, несмотря на внешнюю суровость, позволяет им многое. Конечно, в доме, где много детей и трудолюбивых женщин, было чисто и вкусно пахло.
Меня тут же усадили завтракать, навалили целую тарелку пирогов, хотя я и отказывалась, потому что только что позавтракала дома. Но, видимо, в семье Нинолли, как и во многих других семьях ещё в моём мире, было принято не отпускать гостя, пока он не отведает того, что в большом количестве приготовила хозяйка. И мне всё-таки пришлось съесть пару пирогов. «Ну и ладно, — подумала я, — моему измученному городом и фабричным трудом организму это не повредит».
Густав пошёл переодеваться, сказал, что сегодня поможет мне. На мой растерянный вопрос, что делать с телегой, ответил, что пока мне не надо её запрягать, я поеду с ним. Густав разрешил мне взять с собой Нинолли, которая стояла и делала страшные глаза, явно пытаясь подсказать, что мне говорить.
Пока мы ждали Густава, Нинолли повела меня показать, что она уже сделала. За домом была небольшая оранжерея, и Нинолли похвасталась:
— Смотри, какая красота у меня получилась! Правда, Густав мне немного помог, но совсем чуть-чуть.
Из земли в оранжерее торчали разной высоты и вида росточки, а Нинолли сказала:
— С помощью Густава, конечно, делаю, но посмотри, какие я тут травки высадила! Сами-то мы на севере жили, вот и подумала, что, может быть, здесь приживутся наши северные травки. И вроде бы все схватились, только вот самая важная… Видишь? — И Нинолли показала на три хилых росточка фиолетового цвета. — Черница, очень она для здоровья полезная, никак не приживается.
Нинолли с сожалением посмотрела на явно погибающее растение и добавила:
— Густав уже смеётся, что он в неё столько магии вложил, что целое поле приживить можно, а вот черница никак не приживается.
А я вдруг подумала, что эта черница прям как я: чужая здесь, никак не приживается. И так мне её жалко стало, что я присела и погладила вялые фиолетовые листочки. Пальцем стала выравнивать землю вокруг неё и вдруг почувствовала тепло на кончиках пальцев, ровно такое, как ощущала ночью. Только тогда оно было сильное, мощное, покалывающее на всю ладонь и ту часть руки, что была погружена под землю. А сейчас я чувствовала лёгкое покалывание. И только я собиралась сказать об этом Нинолли, как раздался голос Густава:
— Ну что там, бабы, готовы?
Нинолли, улыбнувшись, сказала:
— Ты не обижайся на него, всё-таки мужик деревенский, а мы тут привыкли по-простому.
Я пожала плечами и сказала:
— Да я не обижаюсь, ты что. Мне, наоборот, так даже приятнее, вроде как я своя.
И мы поехали. Оказалось, что от поселения до бескрайних пшеничных полей, за которыми начинались поля с какими-то другими культурами, было около часа езды. Но у Густава была коляска, а не телега, и на ней были установлены кожаные рессоры, что делало ход коляски более-менее плавным, поэтому нас не сильно растрясло.
А когда мы стали подъезжать к первому полю, я привстала на коляске и, взглянув вдаль, увидела, что издалека это всё смотрелось совершенно фантастично: жёлтое, зелёное, фиолетовое и даже розовое. Что там было высажено, было сложно понять, но смотрелось неимоверно.
Мы с Нинолли сидели в коляске, а Густав — на козлах. Но поболтать с подругой не получилось, потому что почти сразу же, как впереди показались поля, Густав сказал:
— Хочешь учиться — садись поближе и слушай.
Так я узнала, что чем ближе были к поселению поля, тем дороже.
Когда подъехали к полям, Густав сказал, что до моих полей ещё долго, и рассказал почему:
— Когда ещё был жив отец Ромалеса, он был сильный маг, и он специально взял дальние поля: там совсем была мёртвая земля. Вот он копейки и заплатил. И договорился с прежним лордом-владетелем, что и сейчас, до сих пор, владетель на те поля аренду не поднимает.
Вскоре мы подъехали к полям Густава, они находились примерно посередине от Утоли до моих полей. Я посмотрела: на полях Густава пшеница стояла ровными золотыми рядами, как будто выстроившись на плацу; на соседнем поле была капуста, а ещё на двух других росло что‑то другое. Присмотревшись, я увидела пухленькие, ровненькие, как будто нарисованные кабачки.
— Кабачки! — воскликнула я.
— Верно, — кивнул Густав, заметив, что я присматриваюсь. — А там дальше — томаты.
— Где же вы столько воды берёте, чтоб поливать? — не удержавшись от улыбки, спросила я.
— Ну как же где? В землице. — Густав тоже расплылся в улыбке. — Позовёшь магией — и она сама приходит.
И вдруг я увидела, как он опустился на корточки, и ровно так же, как в моём сне, его рука вошла в землю. Вот только не по локоть, как у меня было, а слегка, только пальцы закрыла. Заметив, как я пристально смотрю, Густав сказал:
— Мы, земные, как другие, руками по воздуху водить не можем, земля — она тепло любит, контакт.
— А почему вы только вот совсем немножко опустили пальцы в землю? — смутившись, спросила я, пока не решив, нужно ли ему рассказывать про свой сон или нет.
А вот Густав мне открыто рассказал:
— Чем больше земля ухожена, тем меньше ты магию используешь. Были случаи, когда земля‑то совсем мёртвая была, так магу приходилось целиком под землю уходить, чтобы услышать, где соки земли и где проблема находится, что нужно сделать, чтобы её решить.
Густав окинул взглядом свои поля, и во взгляде у него была и любовь к земле, и благодарность. Он продолжил:
— А свою землю-то я знаю. Каждый день езжу, смотрю. Так что мне достаточно иногда даже на полпальца ладонь опустить, чтобы услышать.
После того как мы поехали к полям, которые принадлежали семье Фронир, я вдруг поняла, что имел в виду Густав, когда упоминал, что ехать до них далеко. Ехать до моей земли было долго. От полей Густава мы ехали ещё час, не меньше, значит, от Утоли — около двух с лишним часов. Я подумала, что это хорошо, что сейчас у меня пока срок маленький, а так, на грунтовой дороге — как я буду трястись в телеге? Надо бы узнать, есть ли возможность усовершенствовать телегу, сделав её хотя бы такой же мягкой, чтобы не растрястись, пока доберусь до своей земли.
Пока ехали до моей земли, я рассказала Густаву и Нинолли, что приходил Иварник и угрожал, предлагая выкупить за тысячу монет аренду, а ещё за тысячу монет — дом.
— Вот же свинья какая! — стал ругаться Густав. — Да ваша земля, да даже в таком состоянии с такой-то арендой, не меньше десяти тысяч монет стоит! А уж дом… Я же сам строил! Такой дом стоит все тридцать пять тысяч! Там же и канализация, и водопровод.
Я сразу же сказала, что никакой горячей воды нет.
— Скорее всего, это староста вам отключил. Выживает, — сказал Густав и после секундной заминки предложил: — Хочешь, я с ним поговорю?
А я испугалась, что из-за меня у Густава и его семьи будут проблемы, и, замотав головой, сказала:
— Да нет, пока не надо.
Подъехав к своим полям, я поняла, что Густав имел в виду, говоря, что они не в лучшем состоянии. По сравнению с полями Густава казалось, что пшеница недозрелая, а зелёное поле чуть дальше явно нуждалось в дополнительном поливе.
Густав опустился на корточки и возле моих полей.
Но не успел ничего сделать, как из-за поворота, за которым начинался небольшой лесок, верхом на лошадях выехали четверо, и впереди был староста.
И у меня создалось впечатление, что они либо здесь постоянно ошиваются, либо они знали, что мы едем сюда.
Автор Майя Фар
Продолжение следует
Спасибо за ваши лайки и комментарии!