Конверт пах старой бумагой и чем-то ещё — кажется, табаком. Я держала его на весу, как будто он мог взорваться. На обороте — почерк с нажимом, какой бывает у людей, привыкших подписывать приказы: «Не вскрывать до февраля 2026 года».
Сегодня 15 февраля 2026-го. Воскресенье. В читальном зале Ленинки — ни души.
— Аня, ты чего там застряла? — Марина, моя коллега по цифровизации, высунулась из-за стеллажа. — Опять какую-то муру нашла?
Я молчала. Резала конверт канцелярским ножом медленно, как хирург.
Внутри — три листа, исписанные с обеих сторон. Чернила выцвели до серого, но читалось отчётливо.
«Если вы это читаете — я мертва много десятилетий. Даты в этом письме могут быть неточными. Память подводит, годы сливаются. Но суть не в датах. Суть в том, что происходило. Меня зовут Александра Ивановна Волкова. Я заведовала отделом редких изданий. За одиннадцать лет я совершила 417 краж. И предала одного человека».
Марина заглянула через плечо.
— Ого. Предала?
— Тише.
«Первую книгу я вынесла осенью. Помню только, что листья уже опали. "Лебединый стан" Цветаевой. Принесла в библиотеку корзину с капустой для столовой — организовывали "трудовой фронт". Обратно унесла книгу под кочанами. Дома завернула в клеёнку, спрятала под ванной. Три ночи не спала. Слушала лестницу. Каждый шаг за дверью казался приговором».
Я перевернула страницу. Бумага хрустнула.
«Но стука не было. Тогда я поняла: страх — это мышца. Её можно тренировать. Первая кража парализует. Сотая — уже рутина. К двухсотой я могла выносить по три тома за раз. Прятала в коробках из-под медикаментов, в свёртках с бельём для стирки, однажды — в гробу».
— В гробу?! — Марина уставилась на меня.
— Читай дальше.
«Умерла библиотекарша из соседнего отдела. Инна Сергеевна, ей было шестьдесят два. Хоронили скромно — война уже началась, гробы делали из фанеры. Я пришла проститься. И увидела: гроб глубокий, а Инна Сергеевна — маленькая, худая. Под ней оставалось пустое пространство. Ночью я вернулась в морг. Сторож спал пьяный. Я положила под тело восемь томов запрещённой поэзии. Инну похоронили на Ваганьковском. Книги ушли в землю вместе с ней».
«Я не верю в Бога. Но иногда думаю: если он есть — Инна Сергеевна читает их там. И улыбается».
Марина присвистнула тихо.
«Списки приходили каждый понедельник. Заместитель директора по идеологии, Кирилл Семёнович Грибов, зачитывал вслух. "Книги следующих авторов подлежат изъятию". Фамилии. Иногда двадцать, иногда пять. Мы кивали. Я записывала. А после планёрки спускалась в хранилище и решала: кого спасти сегодня. Ахматову или Замятина. Бунина или Пильняка».
«Выбирать — это как рок. Каждая спасённая книга означала, что десять других сгорят. Я научилась не думать об этом. Научилась делить литературу на "помещается в сумку" и "не помещается". Цинично? Да. Но циники живут дольше святых».
Я подняла глаза. За окном падал снег — крупный, мокрый.
— Продолжай, — Марина уже сидела рядом на корточках.
«В сорок первом, когда немцы дошли до Химок, библиотеку эвакуировали. Часть фонда увезли, часть закопали в подвалах. Я осталась в Москве с сорока тремя ящиками "дублетной литературы". Так мы называли книги, которые по документам уже уничтожили. Зимой жгли мебель, чтобы не замёрзнуть. Я сидела в пальто и переписывала каталожные карточки. Если книга исчезла из каталога — её никогда не существовало. Я стирала память официально, чтобы сохранить её тайно».
«Однажды ночью во время бомбёжки я поняла: если умру — всё пропадёт. Никто не знает, где спрятаны книги. Я написала список адресов на внутренней стороне обложки "Анны Карениной". Толстого не жгли — классика. Книга стояла в общем зале. Если бы меня убило, кто-то бы нашёл. Может быть».
Следующая страница была исписана убористо, почти без полей.
«Осенью сорок шестого ко мне пришёл молодой человек. Лет двадцати пяти, в выцветшей гимнастёрке. Назвался Юрием. Спросил: "Вы помните мою книгу? Стихи. Издали до войны, триста экземпляров". Я ответила: "Её нет в каталоге". Он стоял и смотрел на меня. Не просил, не умолял. Просто смотрел. Потом кивнул: "Думаю, что она где-то жива. Спасибо"».
«Его книга лежала у меня под половицей. Рядом с Мандельштамом и Гумилёвым. Я могла отдать. Но не отдала. Потому что каждая выданная книга — это риск. Его риск. Если найдут — расстреляют. Я молчала из жалости. Или из трусости. До сих пор не знаю».
«Через неделю его арестовали. Соседка рассказала: "Поэт какой-то. Стихи неправильные писал". Я пришла домой, достала его книгу. Тридцать две страницы. Он писал про тополя на бульваре. Про то, как они качаются и не ломаются. Про корни, которые держат крепче приказов. Я читала и плакала. Потому что если бы я отдала книгу — он бы перечитал её перед арестом. Успел бы вспомнить, зачем писал».
«Вместо этого он умер, думая, что его слова сгорели».
Марина вытерла глаза кулаком.
— Боже. Она себя за это…
— Подожди. Есть ещё.
«Но самое страшное случилось позже. В сорок седьмом к нам в отдел перевели нового сотрудника. Михаил Борисович Тарасов. Умный, тихий, носил очки в железной оправе. Мы иногда пили чай в подсобке. Однажды он сказал: "Александра Ивановна, а вы не находите странным, что некоторые книги из списков на уничтожение исчезают раньше времени?"».
«Я похолодела. Ответила: "Ошибки в учёте. Война всё перепутала". Он кивнул. Больше не спрашивал. Но через два дня я увидела, как он роется в старых накладных. Проверяет даты изъятия».
«Я пришла к Грибову. Сказала, что Тарасов ворует книги. Что видела, как он выносит тома в портфеле. Соврала. Хладнокровно, глядя в глаза».
«Тарасова уволили через неделю. Куда он делся — не знаю. Но через месяц я нашла у себя в ящике стола записку. Его почерк: "Я знал. Но я бы не сдал вас, а вы это сделали"».
«Он действительно знал. И молчал. А я предала человека, который покрывал меня. Потому что испугалась. Потому что 417 книг казались важнее одной жизни».
Я сложила лист. Руки дрожали.
«К концу сорок восьмого я вынесла все 417. Раздала людям, которым доверяла. Учительнице — двадцать три тома. Врачу — шестнадцать. Инженеру — семь. Не вела записей. Не знаю, выжили ли книги. Но я знаю точно: Тарасов был прав. Я трусиха. Спасала книги, потому что это было безопаснее, чем спасать людей. Книги не предают. Книги не смотрят на тебя с немым вопросом: "Почему?"».
«Меня уволили по состоянию здоровья. Туберкулёз. Когда я выходила из кабинета директора, он сказал: "Вы понимаете, что могло быть хуже?" Я обернулась: "Да. Я могла бы молчать по-другому. И тогда не осталось бы ничего"».
«Сегодня март. Или апрель. Не помню. Завтра уезжаю к сестре. Пишу это не для искупления. Прощения нет — ни себе, ни от других. Пишу, чтобы кто-то знал: книги не горят. Они уходят в людей. Прорастают стихами, памятью, мыслями. Но у каждой спасённой книги есть цена. Иногда эта цена — чужая жизнь».
«Я не герой. Я библиотекарь, которая чинила память и ломала судьбы. Если вы это читаете — знайте: правда сложнее, чем подвиг».
Подписи не было. Только адрес: Калуга, улица Театральная, 12.
Я сложила письмо обратно.
— И что теперь? — спросила Марина.
— Теперь я еду в Калугу, — я встала. — Проверю адрес.
За окном снег превратился в метель. Воскресенье кончалось.
Но история Александры Волковой, со всей её правдой, только начиналась.
Подписывайтесь на "Грани", чтобы не потерять нить между прошлым, настоящим и тем, что скрыто между ними.
Тот кто всю свою жизнь посвятил исторической правде: