Не родись красивой 99
— Где бабка Митьку прячет? – Спросил Кондрат сестру.
— На печи. Они там вместе сидят, от холода спасаются, - быстро ответила Полина.
— А ты где его увидела?
— Вечером шла из школы. А он меня окликнул. Стоит, дрожит весь. Худой стал, тоненький совсем. Руки из фуфайки торчат, как тятькины грабли. Говорит, три дня ничего не ел. И бабка тоже голодает.
Полинка сглотнула.
— Вот я ему и стала хлеб носить. Он меня вечером ждёт. А маманя увидала… стала ругаться, допрашивать, куда хлеб деваю. Пришлось сказать.
Полина посмотрела на Евдокию с осуждением — прямо, не отводя глаз. Во взгляде было всё сразу: и упрёк, и обида, и тихая решимость.
— И не зыркай на меня так! — тут же вспыхнула Евдокия, словно защищаясь. — Мне, конечно, хлеба не жалко. Да только если кто прознает — не поздоровится ведь нам.
Она говорила это не строго и не зло, а с тем надломом в голосе, который бывает у людей, слишком хорошо знающих цену страху. Боялась за детей, за дом, за ту хрупкую тишину, в которой ещё держалась их жизнь.
— Ты, Кондрат, Митьку нетрожь, — негромко заговорил до сих пор молчавший Фрол.
Он говорил спокойно, без нажима, но в этой спокойной интонации чувствовалась твёрдость. Фрол не оправдывался и не просил — он утверждал.
— Оно, конечно, что Завиваевы подкулачники. Бумаги есть, приговор есть. Да только Митька тут ни при чём. Батька его много работал, прижимист был — за это и поплатился. А Митька… — Фрол чуть качнул головой. — Митька к отцову делу и характеру никакого отношения не имеет. И гноить парнишку в Сибири не за что.
Кондрат молчал.
Он был согласен с отцом. Видел в словах Фрола правду, ту самую, что не укладывается в инструкции и циркуляры. Но по роду своей деятельности он должен был отстаивать другую точку зрения. Ту, что требовала отчётов, формулировок и жёстких решений.
Однако сейчас ему этого делать совсем не хотелось.
Он чувствовал, как внутри всё сопротивляется, как сталкиваются в нём две силы — должность и совесть. И впервые за долгое время Кондрат позволил себе просто молчать.
- Мамань, бабы же носили раньше старикам провизию. Вот и ты собери, что есть: и бабке Груне, и бабке Клавдии, и отнеси, не прячась. Ведь принято так в деревне, - Кондрат говорил тихо, словно рассуждал сам с собой.
—А ты, Полька, предупреди Митьку,, сказал он уже тише, но жёстче,, чтобы по улицам больше не болтался. Если кто увидит — придётся принимать меры. Тогда уж точно, я помочь ничем не смогу.
Он смотрел на сестру внимательно, почти сурово, словно хотел вбить эти слова ей в голову.
— Пригрела его бабка Груня, вот тогда пусть сидит тихо. И сама ты больше с ним разговоров не веди. Поняла?
Полина ничего не ответила — только молча покачала головой.
—Мамань,, Кондрат как будто что-то вспомнил,, ты погляди… может, у Кольки осталась какая одежда? Надо бы отдать парнишке. Что ему мёрзнуть?
Евдокия оживилась, словно только этого и ждала.
— Погляжу, сынок, — поспешно сказала она. — Погляжу. Не дело это — мальчонку со свету сживать.
Она говорила горячо, с материнской жалостью, словно речь шла не о беглеце, а о собственном ребёнке.
— Я ему книжки давала читать, — вдруг призналась Полина. — И тетрадку со счётом по арифметике. Он знает много… и соображает хорошо. Даже лучше меня.
Кондрат резко посмотрел на сестру.
— Ты меня поняла? — спросил он строго.
— Поняла, поняла, — быстро ответила Полина. — Никто не увидит.
— Ну, хватит лясы точить, — подвёл итог Фрол, вставая. — Пойдёмте спать.
Дом постепенно стих. Кондрат тоже лёг. Мысль о том, что Митька объявился и живёт у бабки Груни, почему-то принесла облегчение. Будто что-то встало на своё место.
—Маринка,, тихо прошептал он, уже проваливаясь в сон,, я тебе обещаю: с твоим братом всё будет хорошо.
Он повернулся на бок — и сон окончательно накрыл его.
Утром, уходя на работу, Кондрат ещё раз задержался у порога и окликнул сестру. В голосе его слышалась жёсткость.
— Ты давай осторожнее, — сказал он строго, глядя Полинке прямо в глаза. — Теперь за каждым следят десятки глаз. Подведёшь под монастырь всю семью. И Митьку — в первую очередь. Тогда уж точно — Сибирь. И ему, и нам.
Полинка стояла, прижав руки к фартуку, и молчала. Она кивнула, не поднимая головы, будто каждое слово брата легло ей на плечи тяжёлым грузом.
Евдокия, услышав этот разговор, всплеснула руками и тут же начала креститься — быстро, сбивчиво, словно отгоняя беду.
— Ты, Полька, слушай, слушай, что брат старший говорит, — заговорила она взволнованно. — Он плохого не посоветует. Ох, что за время такое пришло… Дети родителей слушать не хотят, всё по-своему делают. И правда — что за время такое…
Она снова перекрестилась, глядя то на сына, то на дочь, будто ища у кого-то из них защиты от непонятного и страшного будущего.
— Ладно, мать, — спокойно вмешался Фрол. — Полька уже не маленькая, понимать должна. А ты не страшись. Коли встали на эту дорогу — так идти надо до конца.
Он сказал это негромко, без нажима, но в его словах чувствовалась твёрдость и привычка принимать жизнь такой, какая она есть.
В доме словно поставили невидимую черту. Больше к этому разговору не возвращались. Каждый остался со своими мыслями, тревогами и страхами — молча, не вынося их наружу.
Кондрат собирался побывать в соседних деревнях — посмотреть, как там идут дела, чем живут люди, что говорят и о чём молчат. Время стояло тяжёлое.
К тому же, всплыл вопрос с одинокими стариками. Испокон веку такие жили на подаянии: люди делились своими запасами. Теперь всё переменилось, и привычный уклад треснул.
—Степан Михайлович,, спросил Кондрат, когда появился в конторе,, много ли у нас по деревне одиноких старух да стариков?
Председатель поднял на него глаза с удивлением. Видно было, что вопрос застал его врасплох.
— А чего это ты, Кондрат, про стариков заговорил? — осторожно отозвался он. — Да нет, не сказать чтобы много… Только кто ж их считал? Ну, если прикинуть…
Он замолчал, глядя в сторону, видимо перебирая в памяти знакомые лица.
— Да человек шесть наберётся.
— И как они живут? — не отставал Кондрат.
— Ну как живут… — Степан Михайлович вздохнул. — Не живут уж, а доживают.
Кондрат кивнул, будто ожидал именно этого ответа.
— Вот и я про то же. Работать старики уже не могут, а доживать как-то надо. Голодают они у нас.
Председатель смотрел на него растерянно, словно только сейчас по-настоящему осознал сказанное.
— Выходит, советская власть оставила их один на один со своей немощью, — тихо, но твёрдо произнёс Кондрат.
— Так ведь раньше им всегда подавали… — неуверенно возразил Степан Михайлович.
— Всегда-то всегда, — согласился Кондрат. — Только сейчас мы сами от голода недалеко ушли. Лишнего зерна в семьях нет. У всех ребятишки малые. Кто ж понесёт своё из дому?
Председатель поёрзал на стуле.
— Так-то оно так, Кондрат. И чего ты предлагаешь?
Кондрат задумался, подбирая слова.
— Думаю, надо хотя бы понемногу муки старикам выделить. Да и картошка в этом году уродилась неплохая. Поговорите на правлении. Люди должны чувствовать, что советская власть о них заботится.
— Сделаем, Кондрат, — согласился Степан Михайлович, немного подумав. — Предложения дельные. Люди одобрят. Можно и молочка немного с фермы дать.
— Ну, это вы уж сами решайте, — ответил Кондрат спокойно. — Больно-то щедрость не проявляйте, но заботу показать надо. Чтобы не словами, а делом.