Не родись красивой 98
Евдокия, едва сын сел за стол, тут же поставила чугунок с кашей, отрезала большой ломоть испечённого хлеба. Кондрат ел жадно, не разбирая вкуса, — тревоги и усталость сделали своё дело.
Когда котелок опустел и Кондрат откинулся к стене, сестра с неподдельным интересом стала расспрашивала его о работе, ловила каждый его взгляд и уже в который раз повторяла, что хочет быть такой же, как он. В её голосе было не просто детское восхищение — там слышалось упрямство, почти вызов.
— А ты ему расскажи, во что ты ввязалась, — строго сказала Евдокия, бросив на Полинку тяжёлый взгляд.
Полина вздрогнула.
—Не хотела я тебе, Кондрат, говорить,, продолжила мать, понизив голос,, да душа не на месте. Твоя сестрица такое учудила, что я не знаю теперь, что делать. Хотя… — Евдокия запнулась. — Жалко мальчишку. Не дай Бог на его месте оказаться.
— Мамань, да не переживай, никто не узнает, — быстро перебила Полина и испуганно посмотрела на брата.
Кондрат поднял голову. В взгляде сестры он сразу уловил что-то тщательно скрываемое, напряжённое, опасное.
— А ну, рассказывай, — он посмотрел на сестру в упор.
— Да не про что рассказывать, Кондрат, — отмахнулась Полина. — Маманя всё придумала.
— Рассказывай, рассказывай, - проворчала Евдокия. — Рассказывай Кондрату, а то доведёшь до беды.
— Что рассказывать? — зло бросила Полина. — Нечего рассказывать. Человек с голоду пухнет, я ему хлеб отнесла.
— Кто это у нас с голоду пухнет в деревне? — удивился Кондрат, хотя внутри уже всё похолодело.
Полина молчала, уставившись в пол.
— Митьке она хлеба носила, — тяжело сказала Евдокия.
— Какому Митьке? — спросил Кондрат, хотя ответ знал заранее.
— Какому ещё? Завиваеву.
Он внимательно посмотрел на сестру, словно видел её впервые.
— И где ты этого Митьку нашла?
— Не скажу, — упрямо ответила Полина.
— Вот и мне она не говорит, — вздохнула Евдокия. — Тоже захотела следом за Завиваевыми пропасть.
-- Не будет ничего, не знает никто ничего об этом. А Митьку жалко. Он весь худой, дрожит. Сама же говорила, что людям надо помогать.
Кондрат почувствовал, как внутри поднимается тяжёлая волна.
—Ты же знаешь, сестрёнка,, медленно сказал он,, что всю Митькину семью признали подкулачниками и отправили в Сибирь? А он сбежал.
В его голосе появились те самые стальные нотки, от которых взрослые мужчины начинали говорить осторожнее. Но Полина не отступила.
— Знаю я всё, — резко ответила она. — Советская власть не такая. Она защищает бедных и хочет, чтоб не было голодных. Митька ничего такого не сделал. И не враг он вовсе.
В комнате повисла тяжёлая, густая тишина.
Полинка говорила убеждённо. Слёзы катились по её щекам, оставляя дорожки, но в голосе не было ни растерянности, ни сомнения — только упрямая, почти взрослая решимость. Она верила всем своим существом в то, что говорила. Кондрат видел это и понимал: слова эти шли не только из жалости, а из внутреннего чувства справедливости.
Но он ясно осознавал, какой опасности Полька подвергает себя, родителей, Кондрата. Один неверный шаг, одно слово — и эта жалость обернется бедой.
— Я согласен с тобой, — медленно сказал Кондрат, подбирая слова. — Советская власть и правда хочет, чтобы люди жили лучше. Чтобы ели досыта, учились, умели читать и писать. Но чтобы всё это было, сначала нужно убрать тех, кто этому мешает. Тех, кто не хочет, чтобы у нас получилось жизнь сделать лучше.
Полина смотрела на него, не моргая.
— Митька не враг, — тихо, но твёрдо сказала она.
— Может, и не враг, — согласился Кондрат. — Только он из семьи врагов. И быть бы ему сейчас в Сибири, если бы не сбежал.
- Что ж ему теперь — в родной деревне умирать? - Полина сжала губы.
-Где ты его видела?— жёстко произнёс Кондрат.
— Не скажу.
— Полина, это очень серьёзно, — в его голосе появилась усталость. — Я тебе обещаю: я постараюсь понять. Но мне надо знать всё, что знаешь ты.
— Я тебе скажу, а ты его арестуешь и отправишь в тюрьму, — выкрикнула она. — Неужели тебе хочется, чтобы Митька пропал?
— Мне этого не хочется, — ответил Кондрат ровно. — Давай ты всё расскажешь, и мы решим, надо его арестовывать или нет.
—Я не расскажу ничего,, упрямо сказала девчонка,, пока ты не пообещаешь не трогать Митьку.
Кондрат на секунду закрыл глаза.
— Хорошо, — сказал он. — Не рассказывай. Но если знаешь ты, значит, знает ещё кто-то. И рано или поздно это станет известно всем. Только тогда я уже точно не смогу помочь.
- А сейчас… как ты ему поможешь? — Полинка нахмурилась.
— Сейчас я могу сделать вид, что ничего не знаю.
Кондрат вдруг вспомнил Марину. Вспомнил, как летом думал взять её в жёны, принять и её родню. Митька был последним из Завиваевых. Последней ниточкой от целой семьи.
— Ладно, — сказал он. — Я ничего ему не сделаю.
Он посмотрел на сестру.
— Ты обещаешь? – В её взгляде была надежда. И что-то ещё — взрослая твёрдость, упрямство, знакомое ему до боли.
— Хорошо, — сказал он. — Я обещаю.
— Дай слово коммуниста.
— Даю, — серьёзно ответил Кондрат.
Полина выдохнула и заговорила быстро, будто боялась, что он передумает:
— Его бабка Груня прячет. Но им совсем есть нечего. Бабка старая, в колхозе не работает, зерна не получила. Слабая она. Нету у неё ничего — ни картошки, ни луку. И в доме холодно. И они с Митькой голодают.