Пожилая женщина несмело постучалась в высокую дверь хозяйский спальни. Зинаида Петровна, очень не любила лишний раз обращаться к хозяйке, особенно в ночные часы. Но дело было неотложное, и откладывать его на потом, когда Тамара соизволит выйти, было нельзя. Зинаида Петровна считала, что чужой ребенок, это двойная ответственность и она, как человек с медицинским прошлым, прекрасно понимала, что нарушение режима или правил гигиены может обернуться серьезными последствиями.
Тамара, с вечно отстраненным, будто отсутствующим выражением лица, появлялась в детской редко и всегда с таким видом, будто делает одолжение. Будто зашла проведать не родного сына, а чужого мальчика, к которому у нее нет особой привязанности. И это было самое удивительное и непонятное для Зинаиды Петровны, которая за свою долгую жизнь повидала всяких матерей — и молоденьких, и не очень. Но чтобы вот так, с первых дней, с таким спокойствием относиться к собственному новорожденному, — такого няня еще не встречала, и это вызывало в ней недоумение.
Имя для малыша выбрали красивое, звучное — Михаил, в честь деда со стороны Максима Сергеевича, как объяснила сама Тамара, пожимая плечами с таким видом, будто ей было совершенно все равно, как назвать мальчика.
Няня была нанята почти сразу, как только ребенка привезли из роддома в эту огромную четырехкомнатную квартиру на девятом этаже элитного дома в центре города.
Опыта Зинаиде ей было не занимать. В прошлом она медицинский работник, проработавший не один десяток лет в детском отделении городской больницы, она уже не впервые подрабатывала няней, и всегда находила общий язык и с малышами, и с их родителями. А тут предложение поступило очень выгодное, можно сказать, щедрое. Тамара Севастьянова срочно искала няню, желательно с медицинским образованием и большим опытом, и готова платить за это очень хорошо.
Но проживать при ребенке требовалось круглосуточно, без выходных и отгулов, по крайней мере, первое время, пока малыш не подрастет. Это обстоятельство сильно смущало Зинаиду Петровну. Она сильно колебалась, прикидывала и так и эдак, советовалась с дочерью, и все никак не могла принять окончательное решение, потому что мысль о том, что придется жить в чужом доме угнетала ее.
Но зарплату предложили такую, что, услышав цифру, Зинаида Петровна сначала не поверила своим ушам, переспросила, а потом, когда ей подтвердили, что да, именно столько, и ни копейкой меньше, и плюс отдельная комната со всеми удобствами и полный пансион, она махнула рукой и решилась. Круглосуточно, ну и черт с ним! Зато дочери с зятем поможет, они с трудом сводят концы с концами, а тут такая поддержка — и для них, и для внука, который подрастал и требовал все новых и новых трат. Да и не навсегда же это, рассуждала женщина, успокаивая себя. Миша подрастет, и тогда она сможет перейти на более щадящий график, с выходными и возможностью ночевать дома.
Тамара, эта вечно недовольная, холеная женщина с красивым лицом, не проявляла к Мише ровно никаких чувств. Она оставалась отстраненной и равнодушной, какой была с самого первого дня, и это начинало всерьез беспокоить Зинаиду Петровну, которая не могла понять, как можно так относиться к собственному ребенку. Пусть даже и нежеланному, пусть даже и случайному, но ведь своему, родному, выношенному под сердцем и рожденному в муках.
После роддома Тамара была какая-то квелая, вялая, будто не до конца оправившаяся после тяжелых родов. Хотя роды, по ее собственным словам, прошли благополучно и без особых осложнений. Но дело было не в физическом состоянии, а в чем-то другом, более глубоком и неуловимом. Она редко брала Мишу на руки, а когда брала — делала это с какой-то брезгливой осторожностью, будто боялась испачкаться.
Но что более всего удивило и насторожило опытную няню, так это то, что Тамара категорически, наотрез отказалась кормить его грудью. Сразу же, еще в роддоме, начала сцеживаться с помощью молокоотсоса, а потом передавала бутылочки со сцеженным молоком няне, строго-настрого приказав не беспокоить ее по пустякам и не таскать к ней ребенка по ночам. Потому что ей, Тамаре, для восстановления сил необходим полноценный сон.
Ночью к ребенку Тамара не встала ни разу, даже когда Миша заходился в долгом, надрывном плаче, который, казалось, был слышен во всех углах этой огромной квартиры. Даже когда Зинаида Петровна, измотанная бессонными ночами, едва держалась на ногах и умоляюще поглядывала на дверь хозяйский спальни в надежде, что та хоть раз откроется и оттуда появится обеспокоенная мать. Но дверь оставалась закрытой.
Вот и сейчас Зинаида Петровна мялась возле этой высокой, лакированной двери, не решаясь постучать громче. И в то же время понимая, что медлить нельзя, потому что буквально через полчаса у Миши должно состояться очередное кормление, а Тамара забыла вчера вечером сцеженное молоко на кухонном столе. Не убрала его в холодильник, оставив стоять при комнатной температуре на всю ночь. И теперь Зинаида Петровна ломала голову, что же делать — то ли дать это молоко, рискуя вызвать у ребенка расстройство желудка или того хуже, то ли все-таки побеспокоить хозяйку и попросить ее сцедить свежее, прямо сейчас, пока Миша еще спит и есть время подготовиться к кормлению.
«Мало ли что», — рассуждала она про себя, переминаясь с ноги на ногу возле двери. Чужой ребенок — это двойная ответственность, и рисковать его здоровьем, даже из-за боязни разбудить хозяйку, она не имеет никакого права. Если у Миши начнутся колики или, не дай Бог, температура поднимется, кто будет отвечать? Конечно, она, няня!
Зинаида Петровна постучалась сначала тихонько, двумя пальцами, едва касаясь деревянной поверхности, и прислушалась. За дверью было тихо, ни шороха, ни звука. Тогда она постучала чуть громче, настойчивее, и через несколько секунд услышала шевеление, а затем шаги босых ног по паркету.
Дверь приоткрылась ровно настолько, чтобы в щель могло протиснуться лицо Тамары, и это лицо, обрамленное растрепанными после сна волосами, выражало откровенное раздражение.
— Ну что опять у вас случилось, Зинаида Петровна? — спросила Тамара сиплым после сна голосом. — Вы мне мужа разбудили, а ему еще до работы два часа можно спать.
«Муж, муж... всегда у нее на первом месте муж», — подумала про себя Зинаида Петровна, стараясь не встречаться взглядом с хозяйкой. «Все мысли только о нем. Лучше бы она так о ребенке думала, о Мише заботилась, о его здоровье и благополучии, а не о том, как бы не потревожить драгоценный сон своего благоверного».
Но вслух она, конечно, ничего подобного не сказала, а лишь произнесла ровным голосом:
— Тамара Викторовна, вы вчера сцеженное молоко забыли в холодильник убрать. Забыли на столе, при комнатной температуре, на всю ночь. Я боюсь его Мише давать, мало ли что... Ребенок ведь маленький совсем, животик слабый. Может быть, вы сейчас свежее сцедите, пока Миша еще спит? А я пока бутылочки простерилизую и все подготовлю как надо?
— Ладно, сейчас, — буркнула Тамара, и закрыла дверь прямо перед носом няни, оставив Зинаиду Петровну стоять в коридоре с тяжелым чувством, что она опять сделала что-то не так.
Через минуту дверь снова открылась, и на пороге появилась Тамара, уже не в ночной рубашке, а накинув поверх прозрачной шелковой ночнушки на тоненьких бретельках атласный халат с крупными, яркими цветами, расписанными по шелку в каком-то восточном стиле. Халат был длинный, до пола, с широкими рукавами и тяжелым шелковым поясом, перетянутым на тонкой талии. У Тамары все вещи были броскими, дорогими, кричащими.
В таком халате, подумала Зинаида Петровна, провожая хозяйку взглядом, не ребенка нянчить или молоко сцеживать, а мужиков завлекать. Что, впрочем, хозяйка, судя по всему, и делает. Только и думает, что о своем мужике.
Но тут же, в следующую секунду, Зинаида Петровна мысленно себя одернула. Не ее это дело, рассуждать о том, как хозяйка относится к мужу и почему она так странно, так отстраненно ведет себя с ребенком. Ее дело за Мишей следить, чтобы он был сыт, чист, здоров и спокоен, чтобы не болел. А остальное не ее забота, и лезть в чужую семейную жизнь она не имеет никакого права.
Тамара, даже не взглянув в сторону детской, где мирно посапывал в своей кроватке Миша, скользящей походкой направилась прямо на кухню. Она прошла мимо, даже не поинтересовавшись, как там ребенок, не просыпался ли ночью, не капризничал ли, все ли с ним в порядке. И это равнодушие, это полное отсутствие материнского интереса к собственному сыну каждый раз больно задевало Зинаиду Петровну, заставляя ее вновь и вновь задаваться вопросом: что же на самом деле происходит в голове у этой женщины, которая с такой любовью обустраивала для него детскую?
Когда Зинаида Петровна впервые перешагнула порог детской комнаты, она внутренне ахнула, пораженная не столько роскошью, сколько нежной заботой, с которой здесь все было подготовлено к появлению маленького человечка. Насколько здесь все было продумано до мелочей, с какой любовью выбирались эти нежно-голубые обои в мелкий белый горошек, этот пушистый ковер на полу, эта кроватка с высоким балдахином из полупрозрачной, воздушной ткани. Видно же было, как хозяйка ждала своего малыша, как готовилась к его появлению, как с трепетом выбирала каждую мелочь — от погремушек до крошечных распашонок и ползунков, разложенных потом по полочкам в новеньком комоде.
«Так что же случилось с ней сейчас?» — размышляла Зинаида Петровна, глядя, как Тамара скрывается за дверью кухни. Почему она равнодушно проходит мимо детской, не посмотрев на своего мальчика? Ее попросили сцедить молоко, вот она и идет сцеживать, как машина, без капли души. Вроде бы все делает для ребенка, заботится о его питании, обеспечивает его самым необходимым, но нет в этом материнской любви, которая должна быть у каждой женщины, которая переполняет сердце и заставляет сиять глаза при одном только взгляде на свое дитя.
На кухне Тамара сцедила молоко, а потом достала с верхней полки шкафа красивого кухонного гарнитура маленькую медную турку с длинной ручкой. Поставила ее на плиту, щелкнула включателем газовой горелки и, достав из холодильника банку с молотыми зернами, принялась деловито, привычными движениями, насыпать кофе в турку, добавлять сахар и заливать все это водой.
Зинаида Петровна осторожно, стараясь не раздражать хозяйку, напомнила:
— Тамара Викторовна, вы бы поменьше кофе-то пили, а то Миша потом беспокойный становится, плохо спит. Может, все-таки потерпите, хотя бы первое время, пока он маленький совсем, а? Или замените на что-то другое, на цикорий, например, или на чай травяной, он и полезнее, и на ребенка не влияет.
Но Тамара лишь дернула плечом, даже не повернув головы в сторону няни, и процедила сквозь зубы, глядя на закипающую турку:
— Зинаида Петровна, я вам уже сто раз говорила: не лезьте вы в мои привычки, пожалуйста. Люблю я кофе и не собираюсь отказываться от него из-за всяких там глупостей. Ничего с Мишей не случится.. Вы просто слишком мнительная.
Няня вздохнула, понимая, что спорить бесполезно, и лишь покачала головой, глядя, как кофе в турке начинает медленно подниматься, покрываясь сверху пенкой.
Тамара смотрела на эту поднимающуюся шапку бессмысленным, отсутствующим взглядом, и мысли ее были где-то далеко, не здесь, а где-то в темных глубинах ее сознания, где таились мучительные воспоминания, от которых она никак не могла избавиться.
Она упустила момент, когда пенка стремительно, почти мгновенно, поднялась до самых краев турки, перелилась через край и с громким шипением растеклась по раскаленной конфорке, наполнив кухню запахом горелого кофе и оставляя на плите подтеки. Тамара чертыхнулась сквозь зубы, схватила турку голой рукой, обожглась, выронила ее, и та с оглушительным звоном покатилась по металлической поверхности плиты.
— Да что ж это такое! — в сердцах воскликнула Тамара, тряся обожженной рукой.
Она стояла посреди кухни, в ярком халате, с растрепанными волосами и чувствовала: все не так, все плохо, все разваливается на части и она ничего, абсолютно ничего не может с этим поделать.
Она принесла в дом абсолютно чужого ребенка, взяла его, как берут в магазине понравившуюся вещь, не задумываясь о последствиях, не понимая до конца, что этот ребенок не предмет, а живой человек со своей наследственностью. Его Тамара теперь обязана полюбить как своего собственного. А она не могла, не могла заставить себя полюбить этого мальчика, и от этого чувства собственного бессилия и непоправимости содеянного ей хотелось выть в голос, биться головой об стену, рвать на себе волосы, лишь бы заглушить невыносимую, раздирающую душу боль.
Она не хотела лишний раз брать мальчика на руки, прижимать к себе, чувствовать его тепло и запах, потому что каждый раз, когда она брала Мишу, она вспоминала о своем ребенке. Она его даже не видела, и не знала, где он теперь, ее настоящий сын, где его похоронили. Есть ли у него хоть какая-то могилка, куда она могла бы прийти, поплакать, попросить прощения за то, что сделала, что предала его, что позволила распорядиться его телом, как ненужным мусором?
От этих мыслей у нее темнело в глазах, подкатывала тошнота, и хотелось забыться. Уснуть и не просыпаться, не слышать внутреннего голоса, который день и ночь твердил ей: ты предала собственного ребенка ради надежды удержать мужа, который все равно гуляет, все равно изменяет, все равно не ценит тебя и не любит по-настоящему.
Ведь она сделала эти страшные, немыслимые вещи, только ради одного — чтобы удержать Максима, чтобы наконец-то у них была дружная, счастливая семья, о которой она мечтала все эти годы, чтобы не пропадал он по вечерам неизвестно где, а рвался домой, к жене и сыну. Чтобы они вместе гуляли, вместе ужинали, вместе проводили выходные, как все нормальные, благополучные пары. И, наверное, первые несколько недель, первый месяц после возвращения из роддома, так оно и было.
Максим гордился, Тамара видела это по глазам мужа, по той горделивой улыбке, которая появлялась на его лице, когда он смотрел на Мишу. У него родился сын, наследник и это наполняло его чувством собственной значимости и удовлетворения. Он брал Мишу на руки, сначала неумело, потом смелее, увереннее, подолгу задумчиво смотрел на мальчика, проводил большим пальцем по бархатной, нежной щечке и говорил с удивлением в голосе:
— Нет, Том, ты посмотри, я серьезно вижу в нем свои черты. Смотри, у него же мой нос, точно мой! Такая же форма, такие же ноздри. Вот же чудеса, а? Гены, однако, сильная вещь. Сразу видно — мой сын, моя кровь.
Тамара в такие моменты вымученно, через силу улыбалась, кивала и делала вид, что соглашается. Хотя на самом деле внутри у нее все сжималось от страха. Чей там нос на самом деле у этого мальчика, ей думать не хотелось.
В голове у нее все время билась одна и та же мысль, как набат:
«Чужой, чужой, этот ребенок абсолютно чужой, чужая наследственность, чужие гены».
— Что я натворила? Что наделала? — эти вопросы сверлили ее мозг ежедневно, ежечасно, ежеминутно, не давая покоя ни днем, ни ночью, превращая жизнь в мучительное существование на грани нервного срыва.
Может быть, все бы еще как-то образовалось, если бы она видела, что добилась желаемого результата, что Максим действительно изменился.
Но нет, ничего подобного не произошло, и с каждым днем Тамара убеждалась в этом все больше и больше. Ровно месяц, может быть, чуть больше, Максим прилетал домой буквально на крыльях, спешил, старался пораньше освободиться, звонил по нескольку раз в день, справлялся о Мише, о ее самочувствии.
А потом все пошло по накатанной, давно знакомой колее: вечерние задержки на заводе, сначала на час-полтора, потом до позднего вечера. Утром муж уезжал на работу, не попрощавшись, даже не заглянув в детскую. И едва уловимый запах женских духов появлялся на его рубашках, на пиджаках.
Максим снова начал гулять! Тамара чувствовала это и тоска накатывала на нее с такой силой, что временами женщине казалось, что она задыхается, ей не хватает воздуха, стены комнаты сдвигаются и вот-вот раздавят ее.
Мало того, что мужа не может удержать, несмотря на преступление, так еще и ребенок чужой, абсолютно чужой, с непонятно какими генами, непонятно от каких родителей, может быть, от пьяницы или наркомана, может быть, от душевнобольной или уголовницы. И кто знает, что из этого мальчика вырастет, какие наклонности в нем проявятся?
Тамара подула на обожженные пальцы, взяла остывшую турку, сполоснула ее под холодной водой и решила попробовать снова сварить себе кофе. Но в это самое время из детской, расположенной в дальнем конце длинного коридора, раздался пронзительный плач Миши. И тут же по коридору раздались тяжелые шаги, и в кухню, протирая заспанные глаза и зевая во весь рот, зашел Максим, одетый в длинный шелковый халат, с недовольным, помятым лицом человека, которого разбудили ни свет ни заря.
— Что за грохот тут у вас с утра пораньше? — спросил он недовольным голосом. — И почему ребенок орет, как резаный? Том, тебе не кажется, что наша нянечка не справляется со своими обязанностями? Мы ей платим такие деньги, а она не может вовремя покормить Мишу и успокоить его.
— Почему это, она не справляется? — вспыхнула Тамара. Нападение мужа на няню она восприняла как нападение на себя, на свой выбор, и это моментально включило в ней режим агрессивной обороны.
— Да и ты сама какая-то... — Максим запнулся, подбирая слово, и махнул рукой, не в силах сформулировать то, что вертелось у него на языке.
— Какая? — вскрикнула Тамара. — Ты уж договаривай, раз начал. Какая это такая, интересно знать?
— Да не знаю я, — Максим тут же пошел на попятную и пожал плечами, стараясь сделать вид, что ничего особенного не имел в виду. — Отстраненная какая-то, что ли, равнодушная. Миша сегодня за ночь плакал три раза, а ты даже с постели не встала. Няня, конечно, няня, но ты же мать! В конце концов, могла бы и проявить участие.
— Ты что, смеешь меня упрекать, что я плохая мать? — завелась Тамара с пол-оборота, и глаза ее загорелись нехорошим огнем, предвещающим скандал. — Ты мне будешь сейчас говорить о материнстве, да? Ты, который и понятия не имеешь, как укачивать, кормить, менять подгузники? Для того, чтобы не вставать по ночам, между прочим, мы и наняли нянечку. Ты сам согласился, что нам нужна профессиональная помощь, и нечего теперь мне предъявлять претензии, что я недостаточно заботливая мать.
Она перевела дыхание, набрала в грудь побольше воздуха и продолжила:
— И вообще, тебе ли мне это говорить, Максим? Тебе ли меня упрекать в чем-то? Ты вчера во сколько домой вернулся? Я, между прочим, ждала тебя с ужином до двенадцати ночи, а потом позвонила на завод, и мне сказали, что ты уехал еще в семь вечера. Где ты был, позволь тебя спросить? Опять на совещании задерживался? Или может быть, у тебя опять срочные дела появились, о которых жена знать не должна? Сколько ты времени с ребенком проводишь, а? Сколько раз ты за эту неделю подошел к его кроватке, взял его на руки? Я тебя вообще в этой квартире вижу только когда ты спать приходишь.
— Да все, Тома, все, хватит, — Максим примирительно поднял ладони. — Я понял, ты права, я был неправ. Не стоило мне начинать этот разговор. Давай просто оставим это, ладно? У меня и так голова болит, а тут еще ты со своими претензиями.
Он помолчал секунду, потер переносицу и добавил уже другим, более спокойным тоном:
— Мне тоже кофе свари, а? Я чувствую, поспать уже не получится с таким концертом. Поеду на завод пораньше, там дел невпроворот.
— Пораньше поедешь? — Тамара саркастически усмехнулась. — Ну да, конечно, пораньше. Ты мне вот что скажи, Максим, ты сегодня вернешься во сколько? Чтобы я знала, ждать тебя к ужину или опять ложиться спать одной.
— Да вернусь я, вернусь, — уклончиво ответил Максим, отводя глаза в сторону.
— Нет, ты мне скажи конкретно, — Тамара подошла к мужу вплотную и заглянула в глаза. — Во сколько ты вернешься домой?
— Ну, не знаю я точно, Тома, — Максим попытался отстраниться, но жена держала его за рукав халата мертвой хваткой. — Часов в восемь, наверное, может, в девять. Как дела пойдут. Ты же знаешь, у директора завода не бывает нормированного рабочего дня.
— Значит, так, — отчеканила Тамара. — Чтобы в шесть вечера ты был дома. Ровно в шесть, ни минутой позже. Мы с тобой пойдем с Мишей гулять. Возьмем коляску и пойдем гулять с ребенком, как самые обычные, нормальные родители. Не на машине, заметь, а пешком, по улице, по парку.
Максим хотел возразить, хотел сказать, что в шесть у него как раз намечается важная встреча, которую никак нельзя перенести, но, покосившись на жену, увидел в ее глазах такое выражение, что понял: сейчас не самый подходящий момент для споров и препирательств. Тамара явно была на взводе, в том состоянии, когда любое неосторожное слово может привести к скандалу. И когда она в таком состоянии, ей лучше не перечить.
Хочет она, чтобы он вернулся в шесть, значит, вернется, решил Максим про себя. Тем более что и самому ему иногда хотелось пройтись по улице с коляской, почувствовать себя настоящим отцом, поймать на себе одобрительные взгляды прохожих. Пусть люди видят, что он не только директор завода «Прогресс», занятой человек, облеченный властью и ответственностью, но еще и заботливый, любящий отец.
— Ладно, Тома, договорились, — сказал он примирительно. — В шесть так в шесть. Освобожусь пораньше, все дела перенесу. Пойдем, погуляем, подышим свежим воздухом.
Он чмокнул жену в щеку и, запахнув полы халата, вышел из кухни, направляясь в ванную, чтобы привести себя в порядок перед выходом на работу. Тамара проводила мужа взглядом, в котором смешались и любовь, и ненависть.
Максим вышел из подъезда своего элитного дома, сел в свой черный «Мерседес», завел двигатель и, вырулив на широкую улицу, плавно покатил в сторону завода.
Когда приехал, вместо того чтобы пройти сразу в свой кабинет, свернул в длинный, полутемный коридор, в конце которого находилась дверь с табличкой «Отдел кадров».
Он заглянул туда не случайно. В отделе кадров недавно появилась новенькая — молоденькая, симпатичная девушка лет двадцати трех. Невысокого роста, стройная, с копной рыжеватых волос, большими зелеными глазами и пухлыми, всегда ярко накрашенными губами, которые она имела привычку слегка прикусывать, когда смотрела на Максима Сергеевича многозначительным взглядом.
Звали эту девушку Юля, и появилась она на заводе примерно месяц назад, по знакомству, через какую-то дальнюю родственницу. И сразу, с первого же дня, как только Максим случайно столкнулся с ней в коридоре и она, опустив глаза долу, томно произнесла: «Здравствуйте, Максим Сергеевич», — он понял, что эта девушка — совсем не чета прежним, не какая-нибудь наивная, робкая провинциалка вроде Оли Ряховой.
Юля была совсем другой. Она знала, чего хочет, и с первой встречи строила директору завода «Прогресс» глазки вполне осознанно, с расчетливым прищуром, прикидывая в уме, сколько всего она может с него получить, если правильно себя повести и не продешевить. Она не ездила с ним в лесополосу, считая это ниже своего достоинства. Она хотела номер в гостинице, причем в хорошей, дорогой гостинице, с рестораном, с шампанским, с цветами и подарками, и дала это понять сразу, без обиняков, но с таким кокетством и такой многообещающей улыбкой, что Максим, привыкший к легким победам, удивился и заинтересовался всерьез.
И теперь, заглянув в отдел кадров и увидев Юлю, которая сидела за своим столом, перебирая какие-то бумаги, Максим почувствовал легкое сожаление от того, что сегодня вечером у него не получится с ней встретиться. Юля, заметив его в дверях, тут же встала, одернула короткую юбку, и, подойдя к директору, остановилась так близко, что он почувствовал запах ее духов.
— Максим Сергеевич, — томно произнесла она, опуская глаза и делая вид, что смущается. — Я думала, мы увидимся сегодня вечером. Вы же обещали, что сегодня у нас будет свободный вечер, и мы сможем… ну, вы понимаете...
Она прикусила губу и посмотрела на него с таким выражением, что у Максима перехватило дыхание и он опять пожалел о своем обещании жене вернуться в шесть.
— Сегодня вечером не получится, — сказал он, понизив голос до шепота и оглянувшись по сторонам — не видит ли кто, нет ли кого в длинном, пустом заводском коридоре, где эхо разносило каждый шаг и каждый звук. — Зашел сказать тебе, что сегодня никак не могу. Извини, Юлечка, семейные обстоятельства.
Юля состряпала обиженное выражение лица, надула губки, изображая разочарование, хотя на самом деле в душе у нее царило спокойствие и уверенность в том, что свое она все равно получит, просто чуть позже. В отличие от Оли, Юля знала себе цену.
Юля заметила оценивающий взгляд директора в первый же день, когда он проходил мимо отдела кадров. В этом взгляде она прочитала все, что нужно было прочитать, и мгновенно прикинула, какую линию поведения выбрать, чтобы не прогадать. Она будет требовать ухаживаний, ресторанов, цветов, подарков, и тогда он будет ценить ее гораздо больше и платить, платить, платить за удовольствие.
И пока что стратегия Юли работала безупречно. Максим уже сводил ее два раза в ресторан, подарил золотые сережки, и они несколько раз бывали в гостинице, в номере люкс, с шампанским и фруктами.
Юля понимала, что это только начало, что впереди еще много таких вечеров и много подарков. Если вести себя правильно, то можно получить от этого мужчины очень и очень много, прежде чем он потеряет к ней интерес и переключится на кого-то другого.
— Ну ладно, Максим Сергеевич, — сказала она с легким вздохом, изображая смирение и понимание. — Но вы уж тогда завтра постарайтесь освободиться пораньше, а то я так соскучилась...
Она кокетливо поправила волосы и бросила на него такой взгляд, что Максим почувствовал, как у него заныло в паху и захотелось прямо сейчас схватить эту рыжую бестию в охапку и утащить куда-нибудь, где им никто не помешает. Но он взял себя в руки.
— Завтра обязательно, — пообещал он, легонько проведя пальцем по ее щеке, наслаждаясь гладкостью и теплом молодой кожи. — Завтра я буду свободен как ветер, и мы с тобой наверстаем все, что сегодня не получилось. Я позвоню тебе, договоримся. А сейчас беги, а то увидят.
Юля кивнула, улыбнулась мужчине на прощание обольстительной улыбкой и, развернувшись, упругой походкой направилась обратно в отдел кадров. Максим проводил ее взглядом, вздохнул и пошел в свой кабинет, настраиваясь на рабочий лад.
Ровно в половине шестого мужчина покинул свой кабинет, прошел через проходную, сел в машину и поехал домой, к жене и ребенку. К обещанной прогулке с коляской, которая предстояла ему впервые за все время после рождения Миши.
НАЧАЛО ТУТ...
ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ...