Дорога на запад оказалась дорогой в прошлое Англии — дикое, неустроенное, где над каждой рощей витал дух древних обид, а за каждым холмом таилась готовая к бою вольница. Чем дальше они углублялись в Уэльские земли, тем реже встречались аккуратные поля и покорные деревни, тем чаще — замшелые камни, кривые деревья и взгляды пастухов, в которых читалась недобрая настороженность.
Брат Элиас оказался молчаливым попутчиком. Он знал дороги, но не стремился к общению, лишь изредка бормотал молитвы и смотрел на горизонт своими прозрачно-голубыми глазами. Оливер не мог отделаться от ощущения, что монах оценивает их, взвешивает, словно готовясь к чему-то. На третью ночевку, в полуразрушенной сторожке, Оливер решил проверить его.
— Вы служили в аббатстве Святой Агнессы? — спросил он, подбрасывая хворост в костер.
— Два года, — ответил Элиас, не поворачивая головы. — До этого был в Оксфорде, изучал право. Но Господь призвал к другому служению.
— Право — полезное знание для священника, — заметил Оливер. — И для того, кто едет восстанавливать законность брака.
Элиас повернулся. В свете костра его глаза казались почти белыми.
— А вы, сэр рыцарь? Господь призвал вас к мечу или к служению графу?
Вопрос был прямым и неудобным. Оливер ответил не сразу.
— Меня призвала нужда. И честь, — добавил он, чувствуя, как фальшиво звучит последнее слово.
— Честь — понятие растяжимое, — тихо произнес монах. — Один называет честью верность господину, другой — верность истине. Редко они совпадают.
Барт, дремавший у стены, приоткрыл один глаз.
— Монах-то философ, — хмыкнул он. — Ты нам лучше скажи, как этих голубков искать будем. А то блуждаем по лесам, как лоси.
Элиас усмехнулся одними уголками губ.
— Я знаю, где они. Вопрос — кто еще это знает.
На рассвете четвертого дня они вышли к перевалу, с которого открывался вид на долину с аккуратным замком на холме. Каменные стены, остроконечные башни, над воротами — выцветшее знамя с красным драконом. Валлийский клан, верный старым традициям.
— Замок Маредида, — сказал Элиас. — Глава клана — старый Ллевелин, двоюродный дед Элеанор Мортимер по матери. Он дал им убежище. Но он стар и болен, а его сын Давид — тот еще хитрец. Говорят, он уже получил весточку от Бомонта.
— Значит, мы не можем просто въехать и попросить, — заключил Оливер.
— Можем, — возразил Элиас. — Если у вас есть чем заплатить. Или чем припугнуть.
Оливер задумался. Силы были неравны. Три человека против целого клана. Даже если Барт стоит десятерых, это самоубийство. Нужен был другой ход.
— Что они ценят? — спросил он. — Кроме золота.
Элиас посмотрел на него с новым интересом.
— Старый Ллевелин — поэт. И сумасброд. Он скорее отдаст дочь за нищего менестреля, чем за богатого лорда, если тот оскорбит его честь. А честь для валлийца — это… — монах замялся, подбирая слова. — Это как воздух. Не видишь, но задыхаешься без него.
— Поэт, — повторил Оливер. — А что, если я попрошу у него гостеприимства не как посланец Уорика, а как странствующий рыцарь, желающий послушать его стихи?
Барт фыркнул.
— Ты, командир? Стихи? Ты же рифму от меча отличишь с трудом.
— Зато я отличу ложь от правды, — отрезал Оливер. — И умею слушать. А ты будешь молчать и делать вид, что немой. Элиас… вы с нами или останетесь здесь?
Монах поднялся, отряхивая рясу.
— Я пойду. Интересно посмотреть, как рыцарь будет плести словесные кружева.
Они оставили лошадей внизу, укрыв в роще, и пешком поднялись к воротам замка. Стражники, косматые и вооруженные до зубов, долго их разглядывали, прежде чем впустить. Оливер назвался сэром Оливером из Шропшира, путником, заблудившимся в туманах. Имя не вызвало узнавания — слава о турнире еще не докатилась до этих глухих мест.
Их провели в зал, где у огромного камина сидел высохший старик с длинной седой бородой и глазами, полными иронии и усталости. Ллевелин Маредид жевал кусок яблока и слушал, как молодой бард перебирает струны арфы.
— Гости? — удивился он. — В моем медвежьем углу? Редкость. Подойдите, покажитесь.
Оливер шагнул вперед, опустившись на одно колено.
— Сэр Оливер, милорд. Благодарю за гостеприимство.
— Встань, встань, — старик махнул рукой. — Я не люблю, когда предо мной ползают. Лучше скажи, что умеешь, кроме как кланяться. Мечом владеешь?
— Немного, милорд.
— А стихи? Мои стихи знаешь?
Оливер внутренне напрягся. Элиас предупреждал, но он не ожидал проверки на месте.
— Я слышал, — осторожно ответил он, — что ваши песни о битвах при Эргинге поют даже в Лондоне. Там есть строки… про белую розу на щите павшего воина. Они запали мне в душу.
Старик прищурился, и в его глазах мелькнуло что-то теплое.
— Ты не врешь? Большинство саксов и названия моего замка выговорить не могут, не то что стихи помнить. Садись к огню, рассказывай.
Разговор затянулся до глубокой ночи. Оливер, собрав всю свою волю, слушал, кивал, задавал вопросы. К своему удивлению, он обнаружил, что старые кельтские легенды о героях и предательствах, о любви и смерти, перекликаются с тем, что он сам пережил в последние месяцы. Он рассказал о турнире, о поединке с Рейнольдсом, опуская имена и подробности. Ллевелин слушал с жадным интересом.
— Ты не простой бродяга, — наконец сказал старик, когда свечи догорели до половины. — Ты ищешь не гостеприимства. Ты ищешь их, да? — он кивнул в сторону верхних покоев. — Молодых дураков.
Оливер замер.
— Я не причиню им вреда, милорд.
— Знаю. Иначе не сидел бы здесь. — Ллевелин вздохнул. — Элеанор — внучка моей сестры. Я обещал ее матери защитить девочку. Но я стар, сын мой Давид продан Бомонту с потрохами, и скоро здесь будут чужие люди. Я не смогу их уберечь. А ты… ты, кажется, умеешь биться и говорить. Редкое сочетание. Забирай их. Сегодня же. Через заднюю калитку, что выходит к реке. Лошади будут ждать. Но знай: если ты предашь их, моя тень будет преследовать тебя до самой смерти.
Через час, в полной темноте, Оливер вел по тропе двух перепуганных, закутанных в плащи молодых людей — сэра Реджинальда и леди Элеанор. Они не задавали вопросов, только жались друг к другу и вздрагивали от каждого шороха. Внизу, в роще, их ждали Барт, Элиас и лошади.
Когда рассвет позолотил верхушки холмов, маленький отряд уже углубился в лес, оставив замок Ллевелина далеко позади. Оливер чувствовал, как с плеч свалилась огромная тяжесть. Он сделал это. Он нашел их, вырвал из лап судьбы. Теперь оставалось доставить в Лондон.
В этот момент брат Элиас, ехавший последним, вдруг остановил лошадь и прислушался.
— Погоня, — тихо сказал он. — И много.
Оливер приказал всем затаиться в густом орешнике. Через несколько минут мимо них, по той самой тропе, что они только что покинули, пронесся отряд всадников. На их плащах, в утреннем свете, отчетливо виднелись вышитые соколы. Бомонт. Люди Давида ап Маредида, сына Ллевелина, не стали ждать — они бросились в погоню сразу, как только обнаружили пропажу. Но, благодаря старому поэту, беглецы получили фору.
— Они будут прочесывать лес, — прошептал Барт.
— Значит, нам нужно разделиться, — сказал Оливер, принимая решение мгновенно. — Барт, ты с ними — пробирайся к границе, к первому же гарнизону Уорика. Элиас… вы с ними. Я останусь. Отведу погоню.
— Это самоубийство, — возразил монах, но в его голосе не было протеста, только холодная констатация.
— Это мой долг. И мой выбор. — Оливер повернулся к сэру Реджинальду. — Берегите ее. И помните: вы теперь должны не только друг другу, но и тому, кто отдаст жизнь за ваш брак.
Он развернул коня и поскакал в противоположную сторону, громко ломая ветки, привлекая внимание. Через минуту лес наполнился криками и топотом — погоня переключилась на него. У него был один меч, усталый конь и медальон Изабеллы на груди. Этого было достаточно, чтобы принять бой. Или смерть. Но главное — дать им уйти. А остальное — в руках Божьих и на острие его клинка.