Майкл уехал в среду утром, когда петухи ещё только просыпались, а утки сонно тыкались клювами в пустые кормушки. Катерина вышла его провожать до калитки и стояла там, кутаясь в старую Мишкину куртку, пока автобус не скрылся за поворотом. Валентина видела из окна, как она трёт глаза рукавом и смотрит вслед, хотя смотреть уже не на что.
– Вернётся, – буркнула Валентина, когда Катерина вошла в кухню, красная и злая. – Нечего сырость разводить.
– А я и не развожу, – ответила Катерина, но голос у неё дрогнул.
Мальчик заплакал в зале – тоненько, требовательно, и Валентина обрадовалась этому плачу, потому что надо было идти, кормить, переодевать, заниматься делом, а не стоять столбом и смотреть, как у соседки губы трясутся.
Она взяла ребёнка на руки, и он сразу ткнулся носом ей в шею, затих. Привык уже. За месяц привык. Валентина привыкла тоже – к его тяжести, к запаху, к тому, что просыпается он ровно в шесть и требует молока, и к тому, что без него в доме становится слишком тихо и слишком пусто.
– Глупый, – сказала она, поправляя на нём ползунки. – Совсем глупый.
Она всё ещё не придумала ему имя. Не могла – и всё тут.
Катерина предлагала Серёжу, Ваню, Петю. Майкл, перед отъездом, неуверенно сказал: «Может, Боб? Круто звучит». Валентина только отмахивалась. Не те имена, не те. Каждое слово примеряла к нему, как чужой ботинок – жмёт, не лезет, не его.
Майкл позвонил тем же вечером на домашний.
– Никто не знает, где она. Я по друзьям походил, никто не видел.
Катерина молчала, и Валентина видела, как у неё побелели пальцы, сжимающие рукава кофты.
– Ты когда вернёшься? – грубовато спросила Валентина.
– Не знаю, – сказал Майкл. – Я тут пацанов встретил, говорят, можно на стройку устроиться. Деньги нужны на малого, я вам присылать буду. Я же обещал Ольге приглядывать за ним, значит, должен!
Катерина выдернула у Валентины трубку и закричала:
– Не должен! Ты этой Ольге ничего не должен.
– Должен, – упрямо ответил Майкл. – Я его матери обещал: пока её нет, приглядывать за ним.
– Так приглядывай! Здесь, а не в городе! А денег твоих нам не надо! – выкрикнула Катерина и тут же испуганно замолчала, покосилась на Валентину.
Валентина молчала.
– Ладно, – тихо сказал Майкл. – Я позвоню ещё. Ты там… это… не скучай.
– Да не скучаю я, – быстро ответила Катерина. – С чего мне скучать?
Трубку она положила медленно, словно не веря, что разговор кончился. И долго ещё сидела у телефона, перебирала пальцами край скатерти.
Вечером Валентина вышла на крыльцо с мальчиком на руках. Солнце садилось за сарай, тянуло от реки сыростью, и утки уже сами зашли в сарай, не дожидаясь, пока их загонят. Мальчик смотрел на закат серьёзно, как старик, и тянул руки к оранжевому небу.
– Вот ведь как, – сказала Валентина ему, потому что больше говорить было не с кем. – Мать твоя где-то бегает, а этот дурак её ищет. Или не её, а совесть свою. Думает, найдёт – легче станет.
Мальчик повернул голову и посмотрел на неё.
– А ты сирота, – сказала Валентина. – Выходит, круглый сирота. Мать пропала, отца тебя нет... Как тебя назвать, а? Боб, что ли?
Мальчик моргнул.
– Мишей нельзя, – тихо сказала Валентина. – Миша у меня один был. И нет его. Другого не будет.
Она прижала ребёнка крепче, и он не запротестовал, только вздохнул и уронил голову ей на плечо.
Катерина тосковала молча. Не ныла, не жаловалась, даже плакать при Валентине перестала – только глаза косили всё сильнее, и на левом глазу выскочил ячмень.
– Ты бы примочки делала, – сказала Валентина. – Чайной заваркой.
– Сделаю, – ответила Катерина и пошла чистить кроликам клетки, хотя они были почищены с утра.
По вечерам она садилась у окна и вязала. Валентина сначала думала – носки себе, потом пригляделась: большие.
– Он же не вернётся до зимы, – не выдержала Валентина как-то вечером. – Зачем ему твои носки!
– На другую зиму пригодятся, – ответила Катерина, не поднимая головы.
Спицы мелькали в пальцах, и Валентина вдруг увидела, какие у Катерины руки – быстрые, умелые, некрасивые, но сильные. Такими руками детей растить, хозяйство поднимать, а она сидит, вяжет этому перекати-полю свитер, словно заклиная его вернуться.
– Дура ты, – сказала Валентина без злости.
– Знаю, – сказала Катерина.
Мальчик рос. Валентина замечала это каждый день, хотя и не хотела замечать. Ползунки стали коротки, и пришлось доставать из Мишкиного сундука старые распашонки – Миша родился поздним, желанным, Валентина всё для него готовила, шила сама, выбирала самое лучшее. Ткань за двадцать лет выцвела, пуговицы потускнели.
Ольгин сын сидел в Мишкиных распашонках и улыбался Валентине беззубым ртом.
– Не смей на меня так смотреть, – говорила Валентина строго. – Я тебе не бабка.
Мальчик улыбался шире.
Она кормила его с ложечки протёртым кабачком, купала в старом тазу, выносила на крыльцо дышать воздухом. По ночам вскакивала от каждого шороха – проверяла, дышит ли, не сбилось ли одеяло. И каждое утро просыпалась с мыслью: «Сегодня придумаю имя».
Не придумывала.
Катерина сказала как-то:
– Может, Робертом назвать? В честь деда? Или Боб, как Майкл хотел.
– Боб так Боб, – ответила Валентина.
Майкл позвонил через неделю. Работал на стройке, жил в бытовке, пацаны его не трогали, и вообще всё было нормально. Ольга не нашлась.
– Я приеду, – сказал он неуверенно. – Вот получку дадут, и приеду.
Катерина положила трубку, обернулась к Валентине, и лицо у неё было светлое, почти красивое.
– Сказал, что приедет, – выдохнула она.
Майкл приехал в субботу, под вечер. Катерина услышала автобус ещё за километр – подхватилась, поправила платок, выбежала на крыльцо, и Валентина даже окликнуть не успела.
А потом увидела, кого Майкл ведёт под руку, и застыла.
Ольга.
Она шла медленно, будто не понимала, куда и зачем идёт. Волосы спутаны, пальто чужое, велико, болтается на плечах, как на вешалке. Лица не видно – опустила голову и смотрит под ноги. Майкл придерживал её за локоть и что-то говорил тихо, успокаивающе, но она не отвечала.
Катерина попятилась к двери, вжалась в косяк.
– Ты чего? – спросила она шёпотом. – Зачем ты её привёз?
Майкл поднял голову. Лицо у него было серое, под глазами тени, губы обветренные, и серьга в ухе болталась как-то сиротливо.
– Нашёл, – сказал он глухо. – На вокзале. Сидела в углу, три дня уже, сказали. Никого не узнает, ничего не ест. Я её в больницу привёз, а она убежала. Боится больниц. Я и подумал…
Он замолчал, перевёл взгляд на Валентину.
– Вы не прогоните? Ну, до понедельника хотя бы? В понедельник я в город поеду, документы соберу, оформлю её. А пока… Ну куда мне её девать?
Валентина смотрела на Ольгу.
Ольга подняла голову.
Глаза у неё были пустые. Не зелёные, колдовские, как раньше, а выцветшие, словно кто-то вынул из них душу и забыл вставить обратно. Она посмотрела на Валентину и не узнала. Посмотрела на дом и не узнала. Ничего не узнала.
– Оля, – позвал Майкл тихо. – Мы приехали. Помнишь, я тебе говорил? Здесь твои… Здесь Валентина. Добрая. Она не обидит.
Ольга моргнула и отвернулась.
В зале заплакал ребёнок.
Ольга вздрогнула, обернулась на звук. В лице что-то дрогнуло – тень, отсвет, мгновение. Она сделала шаг к двери, остановилась, прислушалась. Ребёнок плакал громче, надрывнее, требовал молока и тепла.
– Сын, – сказал Майкл. – Твой сын. Помнишь?
Ольга долго стояла неподвижно. Потом медленно, очень медленно покачала головой.
– Не помню, – сказала она.
Голос у неё был чужой – хриплый, безжизненный, как прошлогодняя трава.
Катерина смотрела на Ольгу, и в её разбегающихся глазах Валентина видела страх. И ещё что-то. То, что росло там все эти дни, пока Катерина вязала носки, считала дни и ждала Майкла.
Ревность. Глухая, чёрная, бабья.
– Она больная, – шепнула Катерина. – Её лечить надо. В больницу. Зачем мы её оставили?
Валентина молчала. Она смотрела на портрет Миши в углу. Миша с фотографии улыбался – лопоухий, жеребячий, совсем мальчишка.
– Не прогоняй её, мама!
Валентина зажмурилась.
– Ты слышишь? – спросила она у портрета шёпотом.
Катерина вздрогнула.
– Чего?
– Ничего, – сказала Валентина. – Иди кроликов корми.
Катерина ушла, обиженно поджав губы. А Валентина осталась стоять посреди кухни, и в тишине ей явственно послышалось:
– Мам. Ну пожалуйста.
Она обернулась.
Никого не было. Только портрет, только тени от лампы, только тиканье часов на стене.
– Ты просишь за неё? – спросила Валентина вслух. – За ту, из-за которой ты…
Миша с портрета улыбался. Всё так же. И Валентина вдруг поняла: единственное, что у неё осталось от сына – его глупая, ненужная, невозможная доброта.
Ночью Валентина не спала. Сначала ходила к мальчику – тот спал, раскинув руки, дышал ровно. Потом вышла в коридор. В комнате, где поселили Ольгу, горел свет – тонкая полоска под дверью. Валентина остановилась, прислушалась.
Майкл говорил что-то тихо, убаюкивающе. Ольга молчала.
– Ты поспи, – уговаривал Майкл. – Завтра всё хорошо будет. Я рядом.
Валентина вошла.
Ольга сидела на кровати, сжавшись в комок, обхватив колени руками. Майкл сидел рядом на стуле, держал её за руку. Оба посмотрели на Валентину с одинаковым выражением – усталым и вопросительным.
– Оля, – сказала Валентина.
Никакого ответа. Даже взгляда.
Валентина подошла ближе, села на край кровати. Ольга отодвинулась, вжалась в спинку.
– Я тебя не трону, – сказала Валентина. – Слушай сюда. Твой сын здесь. Мальчик. Он здоровый, ест хорошо, спит плохо, характер у него – твой. Упрямый.
Ольга молчала.
– Завтра утром я его принесу. Посмотришь на него. Может, вспомнишь чего.
Валентина встала и пошла к двери. В дверях обернулась.
– Миша бы тебя не прогнал, – сказала она тихо. – Вот я и не прогоняю.
Ольга подняла голову. В глазах у неё что-то мелькнуло – искра, отсвет, тень. Или показалось.
Утром Катерина не пришла к завтраку.
Валентина нашла её в сарае. Катерина сидела на перевёрнутом ящике, смотрела на кроликов и не двигалась. Глаза сухие, губы сжаты в нитку.
– Будешь голодная ходить? – спросила Валентина.
– Я есть не хочу, – ответила Катерина.
– Дура, – сказала Валентина. – Хочешь не хочешь, а работать надо. Иди мальчика корми, я Ольге завтрак отнесу.
Катерина дёрнулась, будто её ударили.
– Сами кормите, – сказала она. – Я не пойду туда.
– Куда – туда?
– Туда, где она. – Катерина отвернулась к кроликам, затеребила край клетки. – Он же на неё смотрит. Всё время смотрит. Я думала, он к малому привязан, а он к ней. Всегда к ней. И Миша ваш к ней. И вы теперь тоже.
Валентина молчала.
– Почему ей всё, а мне ничего? – спросила Катерина шёпотом. – Она красивая, да? Она даже сейчас красивая, больная, страшная, а всё равно. И он её пожалел, и привёз, и сидит с ней, и руку держит. А я? Он даже не посмотрел на меня. Даже не сказал ничего. Только про неё: Оля да Оля.
Валентина смотрела на её сгорбленную спину, на тонкую шею, на платок, сбившийся набок. Жалко было Катерину. Но ничего поделать было нельзя.
– Не прогоню я её, – сказала Валентина. – Не проси.
Катерина молчала.
– И ты не уходи, – добавила Валентина. – Ты мне нужна.
Катерина подняла голову. Посмотрела на Валентину своими косыми глазами, и в них стояли слёзы.
– А кому я ещё нужна? – спросила она.
Валентина не ответила.
Она пошла в дом, взяла на руки мальчика, который уже проснулся и требовал внимания, и понесла его в комнату к Ольге.
– Смотри, – сказала она, сажая ребёнка на кровать рядом с матерью. – Твой.
Ольга смотрела на мальчика долго, очень долго. Протянула руку, коснулась его щеки. Мальчик схватил её палец и засмеялся.
Ольга заплакала.
Без звука, без всхлипов, без единого движения. Только слёзы текли по щекам, падали на одеяло, на руку, на маленькую ладошку сына.
– Миша, – сказала она вдруг. – Я его Мишей назвала.
Валентина замерла.
– Ты… Что?
– Миша, – повторила Ольга. – Я хотела Мишей назвать. Ещё когда ждала. Я думала, если мальчик будет, назову Мишей. Чтобы он… Чтобы хоть немного… – Она замолчала, провела пальцем по брови сына. – Прости меня, – сказала она шёпотом. – Прости.
Валентина стояла, вцепившись в спинку кровати, и не могла дышать.
Миша.
Она всё это время не могла придумать имя, потому что оно уже было. Оно ждало. Оно приросло к этому ребёнку с первого дня, просто никто не знал.
– Миша, – повторила Валентина, и имя легло на язык, как родное. – Мишенька.
Мальчик обернулся на звук и улыбнулся ей беззубым ртом.
Три недели Ольга прожила в доме, почти не разговаривая и не выходя из своей комнаты. Валентина носила ей еду, меняла бельё, ставила на тумбочку стакан с водой, но Ольга ничего не просила и ни за что не благодарила. Только с сыном оживала – брала его на руки, вглядывалась в лицо, шептала что-то бесконечное, тихое, словно молитву.
– Мишенька, – звала она его. – Мишенька мой.
Имя прижилось быстро. Валентина теперь называла мальчика только так, и каждый раз, произнося это слово, чувствовала, как в груди разжимается холодная пружина, державшая её все эти годы.
Миша. Маленький, зеленоглазый, упрямый. Миша, который тянул руки к матери и не понимал, почему она смотрит на него сквозь стеклянную стену.
Майкл почти не отходил от Ольги. Он спал на полу, на старом матрасе, вставал по ночам, если она вскрикивала во сне, грел чай, поправлял одеяло. Катерина видела это каждый день – видела, как он смотрит на Ольгу, как осторожно касается её руки, как поправляет выбившуюся прядь. И молчала. Иногда Валентина слышала, как Катерина плачет за печкой. За стеной Ольга качала Мишеньку, напевала что-то старинное, тягучее, похожее на колыбельную, которую когда-то пела сама Валентина своему Мише, и тоже плакала.
Две женщины плакали в одном доме. Только Ольга плакала оттого, что память возвращалась к ней медленно, кусками, острыми осколками, режущими изнутри. А Катерина – оттого что память у неё была целой, и в этой памяти не было места для неё.
«Господи, – думала Валентина. – За что ты нас всех перепутал?»
Отец Катерины держал в чулане старую одностволку. Катерина рассказывала, что он брал её только на волков, да и то больше для острастки, стрелять жалел. После смерти отца она так и висела на стене, ржавая, никому не нужная, с патронами в жестяной коробке.
Валентина забыла о нём.
Катерина не забыла.
В тот день с утра всё было как обычно. Валентина кормила уток, Майкл чинил забор, Ольга сидела на крыльце с Мишенькой на руках и смотрела на солнце. Она стала чаще выходить на улицу – недалеко, на ступеньки, но уже без страха, без той отрешённости, что держала её в тёмной комнате три недели.
– Тепло сегодня, – сказала Ольга, когда Валентина проходила мимо. Голос у неё был тихий, хрипловатый, но уже не чужой. – Мишеньке нравится.
Валентина остановилась.
– Нравится, – согласилась она.
Ольга подняла на неё глаза. В них уже не было пустоты – только усталость, боль и что-то похожее на благодарность.
И тут во двор вошла Катерина. Валентина увидела её сразу – слишком тихо ступала, слишком прямая спина, слишком странно прижаты локти. И в руках – одностволка.
– Катя, – сказала Валентина, роняя ведро. – Ты что?
Катерина не ответила. Она шла к крыльцу, где сидела Ольга, и лицо у неё было белое, застывшее, как у покойницы.
– Оля, бегом в дом! – крикнула Валентина.
Ольга подняла голову, увидела одностволку, прижала Мишеньку к груди. Не закричала, не побежала – только сжалась вся, закрывая ребёнка собой.
Майкл выскочил из-за сарая, бросился наперерез.
– Катя, с ума сошла? Опусти!
Катерина повела стволом, и Майкл замер на полпути.
– Не подходи, – сказала Катерина. Голос у неё был ровный, чужой. – Не лезь. Это не твоё дело.
– Катя…
– Не твоё! – выкрикнула она. – Ты для неё всё, а она для тебя – пустое место! Она смотрит сквозь тебя, она имени твоего не помнит, а ты бегаешь за ней, как собачонка! А я? Я свитер тебе вязала, я ждала тебя, по ночам не спала!
У неё тряслись губы, тряслись руки, но ствол смотрел прямо на Ольгу.
– Это она, – сказала Катерина. – Из-за неё Миша прыгнул. А теперь она вернулась, и вы опять готовы простить, готовы забыть, готовы ей всё отдать! А мне – ничего.
Валентина шагнула вперёд, встала между Катериной и крыльцом.
– Отдай сюда, не игрушка это, – сказала Валентина.
– Не подходите.
– Отдай, кому говорю!
Катерина смотрела на неё безумными глазами.
– Все её защищают! – сказала она. – Всё! Миша её защищал, Майкл её защищает, вы теперь тоже. А кто меня защитит? Кто меня когда-нибудь защищал?
Валентина смотрела на неё и вдруг увидела то, чего не замечала раньше. Катерина была совсем молодой – двадцать два года, почти ребёнок. Некрасивая, косоглазая, никому не нужная. Всю жизнь она работала на чужих огородах, нянчилась с чужими детьми.
– Я защищу, – сказала Валентина.
Катерина замерла.
– Что?
– Я тебя защищу, – повторила Валентина.
Катерина покачала головой.
– Поздно. Вы её не прогоните. Я знаю. Вы её никогда не прогоните.
Она перевела ствол на Валентину.
– Отойдите.
– Нет.
– Отойдите, Валентина Фёдоровна. Предупреждаю, меня сейчас ничто не остановит. Никто.
– А я не отойду.
Катерина всхлипнула. Руки её дрожали все сильнее. Она подняла одностволку. Валентина видела, как палец ложится на скобу, как белеет костяшка, как ствол медленно поднимается. Времени не было – ни на шаг в сторону, ни на крик, ни на молитву.
Ольга метнулась с крыльца быстрее, чем Валентина успела понять, что происходит. Она проскочила мимо, оставив Мишеньку на крыльце, заслонила собой Валентину, и выстрел ударил в тишину, как обухом по голове.
Ольга упала сразу – мягко, без крика, только ахнула тихо, как ребёнок, которого толкнули в спину. Майкл рванулся вперёд, упал на колени рядом с Ольгой.
– Нет, нет, нет, – забормотал он, пытаясь зажать рану, но кровь текла сквозь пальцы, алая, густая, неостановимая. – Оля, Олечка, слышишь меня?
Ольга смотрела в небо. Глаза у неё были зелёные, ясные, совершенно живые.
– Мишенька, – прошептала она. – Где Мишенька?
Валентина стояла над ней на коленях, держала за руку, и рука эта была холодная, лёгкая, почти невесомая.
– Здесь он, – сказала Валентина. – Всё хорошо с ним.
Ольга повернула голову, нашла взглядом сына. Улыбнулась едва заметно.
– Красивый, – сказала она. – Как Миша.
Она закрыла глаза.
Катерина стояла в десяти шагах, опустив одностволку. Лицо у неё было белое, губы синие, руки тряслись так сильно, что ствол стучал о колено.
– Я не хотела, – сказала она. – Я не хотела…
Она бросила одностволку на землю, завыла, побежала в огород, но никто не бежал её догонять. Все сидели на земле, пытаясь уловить дух уходящей Ольги. А она смотрела на небо и улыбалась кому-то, словно увидела кого-то хорошо знакомого, доброго, родного…
Конец