– Здравствуйте! Меня зовут Майкл. Ваша дочь оставила мне ребёнка и исчезла, – произнёс мужской незнакомый голос.
Звонок раздался в пятницу, ровно в десять утра, когда было уже прилично звонить незнакомым людям. Звонили на домашний, которым Валентина так редко пользовалась, что сначала даже не поняла, что это за звук.
– У меня нет никакой дочери, вы ошиблись, – произнесла Валентина и собиралась уже положить трубку, но что-то её остановило. Показалось, что в углу стоит Мишка и смотрит на неё с укором.
– Я про Олю, – продолжал мужской голос. – Олю Иванову, разве она не ваша дочь?
– Не моя, – резко ответила Валентина.
– И что же мне теперь делать? – растерянно спросил голос. – Где искать её родителей? Или других родственников? Я совсем не знаю, как обращаться с младенцами.
Оля действительно не была её дочерью. Она была дочерью Роберта, с которым Валентина сошлась после того, как овдовела. Ей казалось, что Мишке нужен мужской пример перед глазами, иначе он вырастет тряпкой. А Роберт был настоящим мужчиной, и, хотя Валентина никогда его не любила, за могилкой Роберта ухаживала не хуже, чем за могилкой мужа. Ольга даже на похороны отца не приехала – вот какая неблагодарная! Хотя, по правде сказать, Валентина бы её на порог не пустила.
Когда Валентина сошлась с Робертом, Мишке было шестнадцать, а Ольге пятнадцать. Падчерица ей сразу не понравилась – глаза зелёные, колдовские, норов упрямый и никакого уважения к старшим! Мишка же тогда был ребёнок совсем – лопоухий, ноги жеребячьи, лицо в прыщах… Надо же было ему влюбиться в эту Ольгу! И Валентина вовремя этого не усмотрела, а когда поняла – поздно было, Мишка совсем пропал: ходил за Ольгой, словно паж какой, все капризы её выполнял. Валентина не знала, было чего там у них, или девчонка только завтраками Мишеньку кормила, только вот когда из армии вернулся Никита Холодков, Ольга начала с ним трепаться, а Мишка с ума от ревности сходил. И то ли впечатлить Ольгу решил, то ли, и правда, что дурное ему в голову взбрело, только вот решил он, как в песне прыгнуть в реку со скалы. И прыгнул…
Ольга в тот же год уехала, Валентина видеть её не могла. После отъезда дочери Роберт сразу сдал, заболел, и через два года его не стало. Теперь Валентина жила одна: разводила уток и кроликов на продажу, взяв в помощницы соседнюю косоглазую Катерину – молодую девчонку со скверным характером и некрасивым лицом. Катерина сохла по Мише, это все знали, поэтому им с Валентиной было о чём поговорить: вспоминали Мишку, смеялись или плакали, обсуждали, понравилось бы ему таким колером забор красить или нет… Валентине всё время казалось, что Миша где-то рядом – смотрит на неё, подсказывает, как жить дальше. Вот и сейчас Валентина словно бы не своим голосом произнесла:
– Сама никуда не поеду. Хочешь, привози сюда младенца.
Майкл приехал через два дня. Волосы у него были белые, как пух одуванчика, через шею татуировка, в ухе серьга, как у пирата. В руках голубой конверт, который он с какой-то неохотой отдал Валентине.
– Я его смесью накормил недавно, – сообщил Майкл. – Спит теперь пацан.
Валентина повела Майкла пить чай. Ребёнка пристроила в зале на диване.
– Мы на сходке одной познакомились, – пояснил Майкл. – Она тогда уже пузатая была, мы все её опекали. Отец ребёнка сразу свинтил, как узнал, что Ольгу обрюхатил. Ну вот я и позвал её к себе пожить. Ну как к себе – к другу, он меня пустил в свою квартиру, пока уехал за границу, и я у него и жил. Ольга родила, денег у неё не было, я тоже в переделку вляпался… Бизнесом занялся, мне пацаны предложили. А потом ничего не вышло, а я на счётчик попал. Ну и стали ко мне ломиться вышибалы, я испугался – малого я не могу одного оставить, а с ним и не отбиться от них совсем…
Майкл тараторил и уплетал за обе щеки пирожки, так что тарелка вскоре опустела. Катерина сидела в углу у печки и во все глаза смотрела на Майкла.
– А сама Ольга-то где? – сурово спросила Валентина.
– Так пропала, говорю же! Подработку нашла какую-то мутную, я предупреждал её, что не стоит с этим связываться, а она такая: мне сына надо кормить! Вот, оставила телефон на крайний случай, сказала сюда звонить, если что. Я неделю её ждал, из квартиры вообще не выходил – денег всё равно нет, а там эти каждый день чуть ли дверь не выбивают. Малого я смесью кормил, сам гречку доел и даже перловку. Такие дела.
На вид этому Майклу и двадцати не было, особенно если постричь нормально и отмыть от татуировок этих.
– А родители твои где? – сурово спросила Валентина.
Майкл нахмурился.
– Нет у меня родителей. Скажите, а пирожки ещё есть?
Пирожков больше не было. Катерина подскочила и сказала:
– Я сейчас холодец принесу, будешь?
– Я всё буду, голодный капец…
Валентина вышла за Катериной в коридор. Та скосила глаза и сказала:
– Давайте оставим его здесь, – прошептала Катерина. – А то в городе его бандиты поймают.
– Кого, ребёнка? – не поняла Валентина.
– Нет, Майкла. Он так на Мишу нашего похож.
Валентина сначала хотела возразить, но потом вспомнила оттопыренные уши, жеребячьи ноги, наивные глаза…
Похож.
Заплакал ребёнок. Майкл первый кинулся к нему, достал из голубого конверта.
– Проголодался, малой?
А потом виновато оглянулся на Валентину и признался:
– Привязался я к нему…
– Как зовут младенца-то? – нехотя спросила Валентина.
Майкл улыбнулся и сказал:
– А мы так и не придумали…
Долго уговаривать Майкла не пришлось. Валентина предложила ему временный кров в обмен на помощь с кроликами и утками, и Майкл согласился. Валентина попросила Катерину показать ему фронт работы, а сама осталась в зале вместе с младенцем.
Ребёнок. Ольгин сын. Внутри всё перевернулось и заныло, как старый перелом к непогоде. Та же линия бровей, тот же упрямый подбородок. Даже сейчас, когда лицо младенца было расслаблено сном, в нём явственно проступали то ли Ольгины, то Роберта черты, словно наклейку на крошечный лоб приклеили: смотри, мачеха, не отвертишься.
Она села в кресло напротив дивана, сложила руки на коленях.
Ты зачем мне это послал, Миша? Я даже тебя уберечь не сумела – упустила, проглядела, довела до скалы той дурацкой. А теперь мне этого подкидыша подсовывают. Смесь эту дурацкую покупать придётся, подгузники, одежду... А Ольга где-то там шастает по мутным подработкам, сына бросила, телефон на крайний случай оставила. Нет у неё крайних случаев, кроме собственной шкуры.
Валентина сжала губы так, что они побелели. Ненависть поднималась горечью в горле.
Ребёнок пошевелился, приоткрыл глаза – мутные, ещё не понимающие, где он и кто он. И вдруг заплакал. Тоненько, жалобно, не как все младенцы – требовательно, а словно бы испуганно.
Валентина не двигалась.
Он ищет мать. А матери нет. И не будет, судя по тому, как лихо она его сплавила этому недоноску с серьгой в ухе.
Валентина встала, подошла к дивану. Ребёнок теперь орал в голос, красный, сжатый в комок, кулачки трясутся.
Валентина протянула руку и коснулась его живота – тёплого, вздрагивающего от плача.
– Ну, тихо-тихо, – сказала она, и голос у неё был чужой, незнакомый. – Нету твоей матери.
Ребёнок на мгновение затих, прислушиваясь, и Валентина вдруг увидела, какой он маленький. Как воробей, выпавший из гнезда. Ни защиты, ни дома, только голубой конверт и даже имени ему не дали.
Жалость накатила неожиданно, горькая и солёная, как слёзы, которые Валентина не позволяла себе уже много лет.
– Глупый, – сказала она, беря ребёнка на руки. – Ничего-то у тебя нет.
Он пах молоком и ещё чем-то неуловимым – тем, чем пахнут все дети. Валентина прижала его к груди, и он сразу затих, только всхлипывал иногда и тыкался носом в её кофту. Ненависть никуда не делась. Она сидела внутри, свернувшись змеёй, и ждала своего часа. Но теперь рядом с ней лежало ещё что-то – тёплое, живое, беспомощное.
Валентина стояла посреди комнаты с чужим ребёнком на руках и смотрела в окно, где за стеклом суетились утки у корыта, бегала по двору косоглазая Катерина, а за ней, смешно подпрыгивая, поспевал белобрысый Майкл. Валентина видела, как Катерина остановилась у сарая, поправила платок и что-то сказала Майклу, глядя на него снизу вверх своими разбегающимися глазами. И Майкл улыбнулся ей в ответ – открыто, благодарно, как щенок, которого накормили.
– Только этого не хватало, – пробормотала Валентина, осторожно, одной рукой, укачивая ребёнка. – Ещё одна дура на мою голову.
Вечером, когда Майкл уснул, утомлённый дорогой и сытым ужином, Валентина вышла на крыльцо. Катерина сидела на ступеньках, обхватив колени, и смотрела на звёздное небо.
– Нравится он тебе, – не спросила, а констатировала факт Валентина.
Катерина дёрнула плечом.
– Смотри не влюбись, – сказала Валентина жёстко. – Он не для жизни. Перекати-поле. Сегодня здесь, завтра там, послезавтра в тюрьме или ещё где. Таких любить – себя не жалеть.
– А я и не жалею, – тихо ответила Катерина.
Валентина вздохнула.
– Дело твоё, – сказала она. – Только знай: такие, как он, ни к кому не прикипают. У них в карманах ветер свистит, а в голове – пустота. Ты ему пирожки будешь печь, а он завтра проснётся и уйдёт, даже не обернётся. Потому что не умеет иначе.
– А ребёнок? – спросила Катерина. – К ребёнку же прикипел, сам говорил.
– Ребёнок – не ты, – отрезала Валентина. – Ребёнок сам за себя постоять не может. А ты можешь. Вот и стой.
Катерина промолчала. Валентина вернулась в дом. В зале горел ночник, который она зажгла, чтобы ребёнок не боялся, если проснётся. Маленький Ольгин сын спал на спине, раскинув руки. Валентина долго стояла над ним, вглядываясь в черты, которые так ненавидела.
– Как же тебя назвать-то, – шепнула она в тишину. – Не век же тебе безымянным расти.
Ребёнок не ответил. Только вздохнул во сне.
Майкл оказался неожиданно рукастым. Валентина сначала смотрела на его татуировки, серьгу в ухе и белые, выгоревшие до прозрачности волосы и думала: ну, этот и гвоздя не забьёт. А он на второй день попросил молоток, походил по двору, посмотрел на покосившийся забор и к вечеру его починил. Он чинил всё, до чего дотягивались руки. Крыльцо перестало скрипеть. Калитка закрывалась плотно, без щелей. В сарае появилась новая полка для инструментов, и Валентина, зайдя утром за ведром, долго смотрела на ровно прибитые доски и не могла понять, отчего у неё щиплет в носу.
С утками Майкл сначала не справлялся. Утки его не боялись, но и слушаться не думали – разбегались в разные стороны, стоит открыть калитку. Майкл бегал за ними по двору, смешной, длинноногий, с серьгой, подпрыгивающей в такт бегу, и Валентина впервые за долгое время улыбнулась.
– Не бегай за ними, – сказала она. – Они от этого только быстрее. Ты сядь на корточки и позови. Они любят, когда с ними разговаривают.
Майкл сел на корточки, позвал. Утки остановились, посмотрели на него, переглянулись и медленно, важно, как барыни на гулянье, подошли к нему.
– Здорово, – сказал Майкл. – А кролики тоже любят разговоры?
– Кролики глупые, – ответила Валентина. – Им еду подавай.
Но кроликов Майкл тоже полюбил. Сидел у клеток по вечерам, совал пальцы сквозь сетку, чесал за ушами. Один, серый, с белым пятном на носу, особенно к нему привязался – тыкался носом в ладонь и замирал, жмурясь от удовольствия.
– Я его Бандитом назвал, – сказал Майкл. – Можно?
– Как хочешь, так и называй, – ответила Валентина.
По вечерам они сидели на кухне. Катерина приносила ужин, ставила на стол, садилась в углу у печки – не за стол, а чуть поодаль, как будто не смела сесть рядом. Принялась вязать свитер. Не говорила, для кого, но и так было понятно. Валентина замечала это и хмурилась, но ничего не говорила.
Майкл говорил много. Валентина сначала думала, это от молодости, от дурашливости, от привычки тараторить без умолку. Но потом поняла: ему нужно выговориться. Он слишком долго молчал.
– У меня отец пил, – рассказывал Майкл, глядя в кружку с чаем. – Мать ушла, когда мне семь было. Я потом в интернате жил, вроде нормально, били не сильно, кормили… Ну как кормили. А в четырнадцать я сбежал. К матери поехал, думал, обрадуется. А у неё мужик другой, дети новые. Я постоял у двери, послушал, как она смеётся, и ушёл.
Катерина замерла в углу, перестала вязать.
– Куда пошёл? – спросила она шёпотом.
– На вокзал, – ответил Майкл. – Там тусовка была, пацаны беспризорные. Меня взяли, потому что я воровать умел. Маленький, шустрый, меня никто не замечал. Деньги были, ночевали где придётся. А потом старшой сказал: хорош, пора делом заниматься. И пристроил меня к одному дяде… Ну, в общем, неважно.
– Важно, – сказала Валентина.
Майкл пожал плечами.
– Дядя учил меня машины разбирать. Говорил, золотые руки, надо в автосервис идти, а не по крышам прыгать. Я и пошёл. Полгода проработал, потом сервис закрыли, хозяин сбежал с кассой. Я опять на улицу.
– А Ольга? – спросила Катерина.
Майкл оживился.
– Ольга – это потом уже. Я на сходку пришёл, меня пацаны позвали, типа дело важное. А там она стоит, пузатая, злая, ни на кого не смотрит. И такая красивая, я сначала подумал – актриса какая или фотомодель. А она на меня глянула и говорит: «Ты кто такой?» Я говорю: «Майкл». А она: «Дурацкое имя». И отвернулась.
Катерина улыбнулась, но улыбка вышла кривая.
– Она всегда такая была, – вдруг сказала Валентина. – С характером.
– С характером, – согласился Майкл. – Я таких не встречал. Она никого не боялась. Пацаны при ней матом не ругались, сами не знали почему. Скажет: «Не выражайся», – и всё, молчат. А она сидит, гладит живот и молчит. Я её как-то спросил: «Почему ты всё время молчишь?» А она: «Не имею право говорить». Я говорю: «Почему?» А она: «На мне очень большая вина».
Валентина опустила глаза.
– Она виноватой себя чувствовала, – сказал Майкл. – Я не знаю, за что. Она не рассказывала. Только ночью просыпалась и сидела, смотрела в окно. Я раз спросил: «Оль, помочь чем?» Она говорит: «Никто мне не поможет. Я сама всё испортила».
– И что ты?
– Я сказал: «Ну, если сама, тогда я рядом посижу». И сидел.
Катерина смотрела на него, и Валентина видела, как у неё темнеют глаза.
– Ты её любишь, – сказала Катерина.
Это был не вопрос.
Майкл замялся, повертел в руках пустую кружку.
– Не знаю, – сказал он. – Я никогда и никого не любил. Мать меня бросила, отец пил, пацаны – они только пока ты нужен. А Ольга… Она не просила ничего. Вообще. Я ей еду приносил – она ела, я молчал – она молчала. Я думал, может, любовь – это когда не надо ничего говорить. Просто сидеть рядом и смотреть в одну сторону.
Катерина опустила голову. Спицы в её руках замерли.
– Ты поэтому с ребёнком так возишься? – шёпотом спросила Катерина.
Майкл улыбнулся – впервые за весь вечер светло, открыто, по-детски.
– Не, не поэтому. Он же на меня похож, – сказал он. – Тоже никому не нужный. Я смотрю на него и думаю: вот бы мне кто-нибудь так же голову гладил, когда я маленький был. И молоко давал, и не прогонял. Я не знаю, как это называется. Наверное, тоже любовь.
Валентина молчала.
Катерина встала и вышла, не сказав ни слова.
Она стала другой после этого разговора. Валентина замечала: Катерина теперь искала повод остаться на кухне, когда Майкл там ужинал. Подавала ему еду первой, выбирала кусок пожирнее. Наливая чай, смотрела, как он берёт кружку, как обхватывает её ладонями, как дует на горячую воду.
Однажды Майкл починил сломанную табуретку. Катерина сидела рядом, смотрела, как он возится с шурупами, и вдруг сказала:
– У меня отец тоже всё чинил. Я маленькая сидела рядом, смотрела. А потом он умер, и чинить стало некому.
Майкл поднял голову.
– Я могу починить, – сказал он. – Если что сломается, ты зови.
– Позову, – сказала Катерина.
И покраснела так, что даже уши стали розовые. Катерина влюбилась, и это была самая безнадёжная любовь на свете.
– Дура ты, – сказала ей однажды Валентина, глядя, как Катерина расчёсывает свои жидкие волосы перед зеркалом.
– Знаю, – ответила Катерина.
– Он уедет, – сказала Валентина. – Вернётся Ольга, он заберёт её и ребёнка и уедет. А ты останешься.
– Знаю.
– И чего ты добиваешься?
Катерина положила расчёску. Посмотрела на Валентину своими косыми глазами, и в них не было ни злости, ни обиды. Только усталость.
– Ничего, – сказала она. – Я просто хочу, чтобы он был здесь. Пока можно.
Валентина вздохнула.
А Майкл всё чинил и чинил. Забор, крыльцо, калитку, табуретки, протекающий кран на кухне, сломанный замок на сарае. Он работал молча, сосредоточенно, и только иногда напевал что-то себе под нос – мелодию без слов, тоскливую, длинную, похожую на ветер в проводах.
Катерина слушала эту песню из своего угла и вязала.
Свитер был готов через две недели. А ещё через несколько дней Майкл уехал искать Ольгу.