РАССКАЗ. ГЛАВА 2.
Утро следующего дня выдалось пасмурным.
Солнце то пряталось за тяжёлые серые облака, то выглядывало ненадолго, но свет его был уже не жарким, а каким-то прощальным, осенним, хотя до осени было ещё далеко.
Ветер гнал по небу рваные тучи, и тени от них бежали по полям, по крышам, по дороге, ведущей из Широковки в Сосновку.
Нестор Широков сидел на передке телеги, наряженный в новую поддёвку, при часах, при шапке, и вид имел такой важный, словно не к соседям свататься ехал, а на ярмарку губернатором.
Рядом с ним примостилась сваха — бойкая бабёнка в ярком платке, с маслеными глазками и быстрым языком.
Сзади, на подводах, везли гостинцы: мешки муки, крупу, мёд в туесках, отрез сукна, платки шерстяные — всё как полагается, чтоб показать товар лицом, чтоб знали: Широковы люди богатые, не чета каким-нибудь голодранцам.
Клавдия сидела рядом с сыном на второй телеге, сжимая в руках узелок с пирогами, и молчала.
Лицо её было бледным, глаза — заплаканными. Она знала: ничего хорошего из этой затеи не выйдет. Но перечить мужу не смела.
Пахом сидел как на иголках.
Всю дорогу он молчал, только желваки ходили под кожей, да пальцы теребили поводья, сжимая их так, что кости белели.
— Не хочу я ни на какой Лилии жениться! — вырвалось у него наконец, когда до Сосновки оставалось совсем немного.
— Мне Агата моя нужна! Я её, Лилию эту, знать не знаю и знать не хочу!
Нестор обернулся так резко, что чуть с телеги не слетел.
Лицо его налилось кровью, глаза сверкнули гневом.
— Вот и увидишь! — заорал он, потрясая кулаком.
— Увидишь, как она тебе понравится! Красавица писаная, отец при деньгах, не чета твоей Полуниной! А не понравится — стерпится, слюбится! Не в любви дело, а в деле!
— Тятя… — начал было Пахом.
— Молчать! — рявкнул Нестор. — Я слово сказал!
Или ты отца ослушаться хочешь? Вон из дому пойдёшь, как есть, в чём мать родила! Ни кола ни двора не дам! Понял?
Пахом стиснул зубы и отвернулся. Клавдия тихонько тронула его за рукав, зашептала:
— Не перечь, сынок. Переждём. Время найдём.
Но Пахом только головой мотнул. Время… Какое там время, когда сердце разрывается?
А в это время в доме Думовых, стоявшем на краю Сосновки, у самого леса, было тихо и спокойно. Илья Думов, мужик лет пятидесяти, кряжистый, основательный, с окладистой бородой и умными глазами, возился во дворе, чинил сбрую.
Жена его, Марфа, хлопотала по хозяйству. А Лилия, их единственная дочь, сидела в светёлке у окна и вышивала.
Руки её двигались ровно, игла мелькала в пальцах, но мысли были далеко.
Она думала о вчерашнем дне, о луге, о песнях, о том, как смотрел на неё Терентий Тернов, а потом вдруг отвернулся.
О том, как Агата Полунина, которую она всегда считала тихой и незаметной, вдруг стала предметом разговоров — говорили, что к ней парень из Широковки ездит, богатый, красивый.
Лилия вздохнула и отложила вышивку. Какое ей дело до чужих парней? Ей никто не нужен. Или нужен? Она и сама не знала.
— Лилия! — позвала мать из кухни. — Поди-ка сюда, дочка!
Лилия спустилась вниз, и тут же раздался стук в дверь. Такой уверенный, хозяйский, будто хозяин стучал в собственную избу.
Илья отворил дверь и оторопел.
На пороге стоял Нестор Широков, за ним сваха, за свахой — Пахом с матерью, а за ними — ещё люди с подводами, с узлами, с мешками. Илья растерялся, даже перекрестился на всякий случай.
— Будьте здоровы, хозяева! — затараторила сваха, протискиваясь вперёд.
— Принимайте гостей нежданных, да желанных! С добрым словом мы, с чистым сердцем!
Илья опомнился, поклонился.
— Проходите, гости дорогие. Чем обязаны?
— Делом, Илья, делом! — Нестор шагнул через порог, оглядел избу хозяйским взглядом. — Хорошо живёшь, зажиточно. А мы к тебе с предложением.
Марфа, жена Ильи, засуетилась, заметалась, приглашая гостей к столу, ставя самовар, вынимая угощение.
А Илья стоял посреди горницы, не зная, куда руки деть, и хмурился.
Не любил он нежданных гостей, особенно таких важных, как Широковы.
— Садитесь, гости дорогие, — повторил он, кивая на лавки. — С чем пожаловали?
Сваха, не дав никому и слова сказать, завела свою песню.
И про жениха расписывала — и красавец, и умница, и работящий, и единственный сын у богатых родителей.
И про невесту спрашивала — и красавица, и рукодельница, и хозяйка добрая.
И про то, что пора бы молодым семьёй обзаводиться, деток рожать, хозяйство приумножать.
Илья слушал, хмурился всё больше. Поглядывал то на Нестора — тот сидел важный, надутый, как индюк, то на Пахома — тот сидел мрачнее тучи, в землю смотрел, глаз не поднимал.
— Я так-то, — начал Илья медленно, когда сваха наконец замолчала, перевести дух, — не собирался выдавать замуж свою дочку.
Нам спешить некуда. Моей Лилии только восемнадцать годков минуло. Молода ещё.
— Так и что ж, что молода? — встрепенулась сваха. — Самое время!
Пока молодая, пока гибкая, к хозяйству приучится, к мужу привыкнет. А пересидит в девках — потом и не выгонишь!
— Не гони лошадей, — осадил её Илья.
— У нас так: как дочка скажет, так и будет. Неволить не стану.
Он повернулся к двери, ведущей в светёлку, и позвал негромко, но властно:
— Лилия! Выйди к гостям, дочка.
В горнице наступила тишина. Даже сваха примолкла, уставившись на дверь.
Дверь отворилась — и Пахом словно перестал дышать.
Лилия выходила медленно, плавно, будто плыла над землёй.
Высокая, стройная, с гордо поднятой головой. Тёмные волосы, густые и тяжёлые, как вороново крыло, были заплетены в толстую косу, что спускалась ниже пояса и при каждом шаге покачивалась, словно живая.
Лицо — бледное, с тонкими чертами, с огромными карими глазами, такими тёмными, что зрачок сливался с радужкой, и взгляд этих глаз был глубоким, задумчивым, чуть отстранённым.
Одета она была просто, в светлый сарафан, но простота эта лишь подчёркивала её необычную, почти нездешнюю красоту.
Пахом смотрел на неё и не мог отвести взгляда.
Всё, что он говорил дорогой, все мысли об Агате, всё нежелание ехать — всё смешалось, поблекло, отступило куда-то на задний план. Перед ним стояла не просто красивая девушка — перед ним было видение, образ, от которого захватывало дух.
Он вдруг понял, что никогда в жизни не видел такой красоты.
Даже Агата, при всей её милоте, рядом с этой девушкой казалась… обыкновенной.
Нет, не то чтобы он разлюбил Агату — но это было другое. Это был удар, ожог, внезапное наваждение.
Лилия остановилась посреди горницы, обвела гостей спокойным взглядом.
На Нестора глянула равнодушно, на Клавдию — с лёгким любопытством, на сваху — с тенью усмешки.
А когда её глаза встретились с глазами Пахома, она задержала взгляд на мгновение дольше, чем на других.
Что-то мелькнуло в их тёмной глубине — может быть, удивление, может быть, интерес.
Но тут же лицо её стало прежним — непроницаемым, загадочным.
Илья подошёл к дочери, обнял её за плечи.
— Лилия, дочка, — сказал он негромко, но так, что все слышали. — Вот, сваты к нам пожаловали.
Руки твоей просят. За Пахома Несторовича, за единственного сына Широковых.
Как скажешь, так и будет. Неволить не стану.
Лилия перевела взгляд с отца на жениха.
Посмотрела на него долгим, изучающим взглядом.
Пахом поймал себя на том, что затаил дыхание, что ждёт её ответа с таким волнением, какого сам от себя не ожидал.
Ему вдруг безумно захотелось, чтобы она согласилась.
Чтобы эта гордая, прекрасная девушка стала его женой.
Он забыл об Агате, забыл о своих клятвах, забыл обо всём на свете — только эти тёмные глаза, только этот точеный профиль, только эта тонкая фигура с тяжёлой косой.
Лилия чуть заметно улыбнулась — но не Пахому, а отцу, за его доброту, за его слова.
— Нет, отец, — сказала она тихо, но твёрдо. — Не пойду я замуж.
И отвернулась.
Отвернулась от жениха, от гостей, от всего этого сватовства, которое ей было чуждо и ненужно.
Отвернулась так просто, так буднично, словно речь шла о чём-то незначительном, не стоящем внимания.
В горнице повисла мёртвая тишина. Сваха аж рот раскрыла от неожиданности.
Нестор побагровел, засопел, как паровоз. Клавдия опустила глаза, пряча улыбку.
А Пахом… Пахом словно окаменел.
В первую секунду он даже не поверил. Как? Его — отказали?
Его, Пахома Широкова, единственного сына богатейшего человека в округе, которого любая девка за счастье почла бы за мужа — его отвергли? И так просто, так спокойно, даже не глядя?
Кровь ударила в лицо.
Обида, жгучая и острая, полоснула по сердцу.
Но странное дело — вместе с обидой пришло и другое чувство. Восхищение. Уважение. Эта девушка не продаётся.
Её не купишь ни мешками муки, ни отрезами сукна, ни богатством широковским.
Она сама выбирает. И она выбрала — не его.
Пахом смотрел на Лилию, на её гордую спину, на ровную линию плеч, на тяжёлую косу, и внутри у него всё кипело.
Ему хотелось вскочить, подойти к ней, заглянуть в глаза, спросить: «Почему? Чем я не вышел? Что во мне не так?»
Но гордость не позволяла.
Гордость Широковых, отцовская гордость, мужская гордость — всё вставало на дыбы, не давая и слова вымолвить.
— Это как же так? — вырвалось у Нестора. — Почему не пойдёшь? Чем тебе мой сын не жених?
Лилия медленно повернулась. Взгляд её был спокоен, но в тёмных глазах мелькнула искорка — то ли насмешки, то ли сожаления.
— Ваш сын, Нестор Игнатьич, может, и хороший человек.
Я не знаю. Но я замуж не хочу. Ни за него, ни за кого другого. Простите.
Она сказала это так, что возразить было нечего.
Не грубо, не вызывающе, а с каким-то внутренним достоинством, которое чувствовалось в каждом слове, в каждом движении.
— Да ты… да я… — Нестор аж задохнулся от возмущения.
— Да мы с гостинцами, с уважением! А ты…
— Гостинцы ваши не нужны, — перебил его Илья, выступая вперёд и заслоняя дочь.
— Мы люди небогатые, но своего хватает.
А дочь мою неволить не дам. Сказала — нет, значит, нет. Спасибо, что заехали, гости дорогие. Бывайте здоровы.
Это был явный намёк на выход. Нестор побагровел ещё сильнее, хотел что-то сказать, но Клавдия тронула его за рукав.
— Поехали, Нестор. Не наше здесь счастье.
Сваха засуетилась, заохала, запричитала, но делать было нечего. Гости поднялись, неловко раскланялись и потянулись к выходу.
Пахом вышел последним. У порога оглянулся.
Лилия стояла у окна, глядя куда-то вдаль.
Луч бледного солнца, пробившийся сквозь тучи, золотил её тёмные волосы, делал их почти светлыми на концах.
Она была прекрасна. Так прекрасна, что у Пахома защемило сердце.
И вдруг она обернулась.
На одно короткое мгновение их взгляды встретились снова.
В её глазах Пахом прочитал что-то… сожаление? Интерес? Или ему показалось?
Дверь закрылась.
Пахом вышел на крыльцо, сел на телегу, и всю дорогу молчал, как каменный.
Нестор бушевал, грозился, клял всех Думовых на чём свет стоит. Клавдия вздыхала и крестилась.
А Пахом думал.
Думал о Лилии. О её гордом лице, о тёмных глазах, о спокойном голосе, сказавшем «нет». Никогда ещё его не отвергали.
Никогда ещё девушка не смотрела на него так — без заискивания, без кокетства, без желания понравиться. Она была другой.
И эта другость манила, дразнила, не давала покоя.
Он вспомнил Агату — и вдруг понял, что думает о ней как-то… отстранённо.
Без той остроты, без той боли, что была раньше. Неужели одна встреча, один взгляд могут так изменить человека? Неужели он, Пахом Широков, может разлюбить так быстро?
— Нет, — прошептал он себе под нос. — Не может быть. Это просто обида. Просто гордость задета. Пройдёт.
Но где-то в глубине души он знал: не пройдёт.
Образ Лилии — гордой, прекрасной, неприступной — врезался в сердце и останется там надолго. Может быть, навсегда.
Тучи над дорогой рассеялись, выглянуло солнце, и мир снова стал ярким и живым.
Но для Пахома этот мир теперь разделился надвое: там, в Сосновке, осталась Агата с её тихой любовью, и там же, в другом конце деревни, жила Лилия — та, что сказала «нет» и этим навсегда привязала его к себе.
****
Весть о том, что Широковым отказали, разлетелась по Сосновке быстрее, чем утренний туман над рекой.
Уже к полудню об этом судачили бабы у колодцев, мужики в кузнице, старухи на завалинках.
Передавали из уст в уста, приукрашивая, добавляя подробности, которых и не было: и как Нестор Широков на коленях ползал, умоляя Илью Думова отдать дочку, и как Лилия гордо отвернулась, и как Пахом чуть не плакал от обиды.
— Сама слышала от свахи! — тараторила толстая баба в цветастом платке, зачерпывая воду. — Говорит, вышли они от Думовых, как побитые собаки.
Нестор Игнатьич аж почернел от злости. А Пахом-то, Пахом… Глаз не поднимал, весь в землю смотрел.
— А Лилия что? — допытывалась другая.
— А что Лилия? Стоит, как каменная. «Не пойду», — говорит, и всё тут. Гордая больно.
Ну да и правильно: с такими-то деньгами да с таким-то характером свекровским — разве ж это жизнь?
Агата услышала эту новость, когда несла воду от колодца.
Ведро чуть не выпало из рук. Сердце её подпрыгнуло, забилось где-то у горла, и на мгновение стало трудно дышать.
— Правда? — выдохнула она, хватая бабу за рукав. — Правда, что отказали?
— Истинный крест! — перекрестилась та. — Вся деревня гудит.
Так что, Агатушка, твой-то Пахом, выходит, опять свободен. — И баба подмигнула, засмеялась.
Агата ничего не ответила.
Прижав ведро к груди, она почти побежала домой, но на полпути остановилась, прижалась спиной к тёплому бревну чужой избы и зажмурилась от счастья.
— Господи, спасибо Тебе! — шептала она, и слёзы текли по щекам, но это были слёзы радости.
— Не судьба ему с другой, значит, моя судьба. Наш шанс, наш!
Теперь она точно знала: Пахом придёт.
Сегодня, завтра, но придёт обязательно. И тогда она скажет ему всё, что накопилось на сердце. Что ждала, что верила, что никому его не отдаст.
А в это время в Широковке, в доме Широковых, было тихо, как в могиле. Нестор, накричавшись всласть, уехал на мельницу — отводить душу на работниках.
Клавдия хлопотала по хозяйству, но то и дело останавливалась, прислушивалась, вздыхала.
А Пахом… Пахом заперся в своей горнице и лежал на кровати, глядя в потолок.
Обида жгла, не отпускала.
Но странное дело — чем больше он думал о случившемся, тем яснее понимал: обида эта не на то, что его отвергли. Обида была на себя
. На то, что в первую минуту, когда Лилия вышла, он забыл обо всём. Забыл об Агате, забыл о своих клятвах, забыл о том, зачем приехал. Он смотрел на неё и думал только об одном: какое счастье было бы назвать эту девушку своей.
А она его отвергла.
Он перебирал в памяти каждое её движение, каждое слово, каждый взгляд.
Как она вошла — плавно, величественно, будто царица. Как остановилась посреди горницы, окинула всех спокойным взглядом. Как на мгновение задержала глаза на нём — и в этом взгляде было что-то… Что? Любопытство? Интерес? Или просто оценивала, как оценивают незнакомца?
А потом она сказала «нет». Сказала так просто, так буднично, словно речь шла о том, что она не хочет чаю. И отвернулась.
Отвернулась, даже не дав ему шанса, даже не взглянув больше.
— Почему? — прошептал Пахом в пустоту. — Чем я хуже других? Любая бы на её месте… любая!
И это было правдой. Любая другая девушка — в Сосновке, в Широковке, во всей округе — почла бы за счастье выйти за него.
Он молод, красив, богат, единственный наследник. Любая бы ноги целовала, чтоб заполучить такого жениха.
Кроме неё.
Эта мысль жгла сильнее всего.
Она не просто отказала — она показала, что он для неё ничто.
Что её не купишь ни мешками муки, ни отрезами сукна, ни обещаниями сытой жизни. Она — как королева, неприступная и гордая. Таких он ещё не встречал.
— Лилия… — произнёс он вслух, и имя это прозвучало странно, сладко, тревожно.
Он закрыл глаза — и снова увидел её. Тёмные глаза, глубокие, как омут. Тяжёлую косу, блестящую, как вороново крыло.
Тонкую фигуру, гордую осанку. И эту спокойную, чуть печальную улыбку, когда она смотрела на отца.
— Будь ты проклята, — выдохнул он, сам не зная, на кого злится — на неё или на себя.
А где-то глубоко внутри, под слоем обиды и злости, уже прорастало другое чувство.
Чувство, которое он боялся признать даже себе: он хотел её.
Хотел завоевать эту неприступную крепость. Хотел, чтобы она посмотрела на него по-другому — не как на чужого, а как на того, кто ей нужен.
День тянулся медленно, как больная лошадь.
К вечеру, когда жара спала, Пахом не выдержал. Надо было ехать куда-то, видеть кого-то, заглушить эту ноющую боль. Агафон, как всегда, оказался рядом.
— Ну что, Пахом, — сказал он, заглядывая в горницу. — Поехали? Девки наши, поди, заждались.
В поле они нынче, сено дорабатывают. Проведаем?
Пахом помедлил. Агата… Он вспомнил её серые глаза, русую косу, тихий голос. Она ждёт. Она верит. Она обрадуется.
— Поехали, — сказал он, поднимаясь.
Он ехал к Агате. Но в мыслях его, против воли, всё время всплывало другое лицо — бледное, с огромными тёмными глазами.
Солнце клонилось к закату, когда Пахом с Агафоном подъехали к заливным лугам за Сосновкой. Воздух стоял густой, сладкий, пропитанный запахом скошенной травы и нагретой земли.
Вдалеке виднелись копны сена, а у реки, где ещё оставались неубранные валки, работали бабы.
Агата увидела его издалека.
Сердце её подпрыгнуло, выронила грабли, прижала руки к груди.
А когда Пахом, спешившись, пошёл к ней через луг, она не выдержала — побежала навстречу, путаясь в подоле, спотыкаясь о кочки.
— Пахом! — крикнула она и повисла у него на шее, обхватив руками, прижимаясь изо всех сил.
— Пахом, любимый мой! Я так рада, так рада! Ты слышал? Ничего не вышло у отца твоего! Я знала, я верила, что так будет! Это наш шанс, наш!
Она целовала его в щёки, в подбородок, в губы, и слёзы текли по её лицу — счастливые, благодарные.А Пахом стоял, обнимал её, гладил по спине, но внутри было странное оцепенение.
Он смотрел на Агату, на её милое, такое знакомое лицо, и не чувствовал того, что чувствовал раньше.
Или чувствовал, но слабее, приглушённо, будто сквозь вату.
— Тише, тише, — сказал он, улыбаясь, и поцеловал её в макушку. — Ну чего ты? Всё хорошо.
— Я так боялась, — шептала она, уткнувшись ему в грудь.
— Так боялась, что ты женишься на другой. Что не придёшь больше. Что…
— Пришёл же, — перебил он мягко. — Видишь, пришёл.
Агата подняла на него глаза, полные любви и счастья, и Пахом вдруг почувствовал укол совести.
Она такая чистая, такая доверчивая. Она ждала, верила. А он? Он думает о другой.
Он отогнал эту мысль, прижал Агату крепче и поцеловал сам — долго, стараясь вложить в поцелуй всю нежность, на которую был способен. Но где-то на краю сознания, как далёкая музыка, звучал другой образ.
Агафон тем временем уже нашёл Устинью. Та стояла, подбоченившись, и смотрела на него с притворной строгостью.
— Явился, — протянула она. — А я уж думала, забыл дорогу-то.
— Забыть тебя? — Агафон подлетел к ней, попытался обнять, но она ловко увернулась. — Да я без тебя, Устинья, как без рук! Как без головы! Как без…
— Ладно трепаться-то, — перебила она, но глаза её смеялись. — Помогай лучше! Вон сено не убрано, а ты лясы точишь.
— Для тебя, Устинья, хоть всё поле уберу! — Агафон схватил грабли и принялся с таким усердием, что сено полетело во все стороны. Устинья расхохоталась, хлопнула его по спине.
— Ох, балабол! Ну погоди, женюсь я на тебе, будет тебе работа!
— Женишься? — Агафон даже грабли выронил. — Это я женюсь? То есть… ты согласна?
— Ишь какой прыткий! — фыркнула Устинья, отворачиваясь, чтобы скрыть смущение. — Сначала заслужи.
Они возились в сене, хохотали, перебрасывались шутками, и вся округа слышала их весёлые голоса.
А чуть поодаль, у самой реки, где скошенная трава лежала ещё ровными валками, работали двое: Терентий Тернов и Лилия Думова.
Терентий, заметив, что девушка одна управляется с граблями, подошёл сам, без зова.
— Давай подсоблю, — сказал он просто и взялся за дело.
Лилия подняла на него глаза — тёмные, задумчивые, с той самой загадочной глубиной, от которой у парней кружилась голова.
На губах её появилась лёгкая, чуть заметная улыбка.
— Спасибо, Терентий. Я справлюсь, но с тобой веселей.
— С тобой, Лилия, всегда веселей, — ответил он, глядя на неё открыто и смело. — Только ты редко веселишься. Всё молчишь да думаешь. О чём думы-то?
Лилия пожала плечом, переворачивая сено граблями.
— О разном. О жизни. О том, что было и что будет.
— А что будет? — Терентий приблизился, и голос его стал тише. — Выходить-то думаешь замуж когда? Аль в девках век вековать?
Лилия усмехнулась.
— Вчера вот сватали, — сказала она спокойно. — Слыхал небось?
— Слыхал, — кивнул Терентий. — И отказала ты. Молодец. Не чета он тебе, хоть и богатый.
— Почему это не чета? — Лилия взглянула на него с любопытством.
— А потому, — Терентий отбросил грабли, подошёл совсем близко. — Потому что ты, Лилия, особенная. Тебе не деньги нужны, не богатство. Тебе… — он запнулся, подбирая слово. — Тебе душа нужна. А у него душа, поди, отцовскими деньгами замазана.
Лилия ничего не ответила, только улыбнулась чуть шире и взялась за грабли.
Терентий вздохнул, но спорить не стал — работал рядом, то и дело поглядывая на неё.
И в этот момент Пахом, обнимавший Агату на другом конце луга, поднял голову и посмотрел в сторону реки.
Солнце уже садилось, и его косые лучи золотили всё вокруг.
В этом золотом свете он увидел Лилию. Она стояла у самой воды, стройная, высокая, с косой, перекинутой через плечо.
Ветер трепал подол её сарафана, играл выбившимися прядями.
А рядом с ней стоял Терентий — широкоплечий, русый, улыбающийся. И она улыбалась ему. Улыбалась той самой задумчивой, тёплой улыбкой, которую Пахом уже видел — но не для себя.
Их взгляды встретились через всё поле, через золотой закатный свет, через копны сена и людской гомон.
Лилия смотрела на него спокойно, без тени смущения, без кокетства. Просто смотрела, как смотрят на знакомого человека.
А потом перевела взгляд на Терентия и сказала ему что-то, отчего тот засмеялся.
Пахом почувствовал, как внутри что-то оборвалось.
Боль, острая и жгучая, пронзила сердце. Ему вдруг безумно захотелось быть там, рядом с ней. Слышать её смех, видеть её улыбку, обращённую к нему. А не к этому… к этому Терентию.
— Пахом? — Агата заглянула ему в лицо, встревоженная. — Ты чего? Что случилось?
Он опомнился, снова посмотрел на Агату — на её милые, преданные глаза, на русую косу, на счастливую улыбку.
— Ничего, — ответил он, улыбнувшись через силу. — Всё хорошо.
Он обнял её, прижал к себе, но поверх её головы всё смотрел туда, к реке, где в золоте заката стояла та, которая сказала «нет».
И от этого «нет» у него теперь не было покоя. И не будет, он чувствовал, никогда.
Нестор Широков три дня ходил сам не свой.
Отказ Думовых жёг его хуже калёного железа.
В деревне только и разговоров было, что о позоре Широковых. Мужики при встрече отводили глаза, бабы за спиной перешёптывались, а самые смелые даже улыбались в лицо — ехидно, с прищуром.
— Слышь, Нестор Игнатьич, — крикнул ему через забор сосед Кузьмич, когда Широков проходил мимо. — А говорят, Думова-то дочка вашего Пахома за порог выставила? Неужто правда?
Нестор побагровел, сжал кулаки, но сдержался — только сплюнул в сторону и ускорил шаг. Дома он метал гром и молнии, кричал на Клавдию, на работников, на всех, кто под руку попадался. А на четвёртый день, когда страсти поутихли, он вдруг затих, задумался, а потом объявил:
— Собирайся, Клавдия. Завтра поедем свататься.
— К кому? — ахнула та. — Неужто опять к Думовым?
— Тьфу ты, дура! — рявкнул Нестор. — К Полуниным поедем. К этой, к Агатке, что ли.
Хватит позор на наши головы принимать. Пусть все видят: Широковы сами выбирают, а не их выбирают. Сватов зашлём — и дело с концом. А эта Думова… — он махнул рукой. — Пусть сохнет со своей гордостью.
Клавдия ахнула, прижала руки к груди.
Она-то знала, как Пахом любит Агату, сколько ночей пропадал в Сосновке, как рвался к ней. Но знала и другое: после того злополучного сватовства сын стал сам не свой.
Молчаливый, хмурый, всё о чём-то думает. А на расспросы отмалчивается.
Вечером, когда Пахом вернулся с поля, Нестор позвал его в горницу. Сам сидел за столом, важный, надутый, как индюк, и барабанил пальцами по столешнице.
— Садись, — кивнул он сыну. — Разговор есть.
Пахом сел, настороженно глядя на отца.
— Решил я, — начал Нестор, — что хватит нам дурака валять. Позор на всю округу приняли из-за этой… выскочки Думовой. Так что завтра едем свататься.
Пахом напрягся, сжал кулаки под столом.
— К кому? — спросил он глухо.
— К твоей, — Нестор усмехнулся, довольно потирая руки. — К Полуниной, к Агате этой.
Ты ж её любишь, сам говорил. Вот и женись. И всем рты заткнём: не нужна нам Думова, мы сами себе невесту выбрали, попроще да посговорчивей.
Пахом окаменел.
Он смотрел на отца и не верил своим ушам. Ещё неделю назад тот орал, что Агата — голодранка, что ноги её в доме не будет, что женит на первой встречной, только бы с приданым. А теперь — сам предлагает? Сам хочет ехать к Полуниным?
Надо было радоваться. Надо было вскочить, обнять отца, благодарить. Ведь этого он так хотел! Этого добивался! Агата — его любовь, его сердце, его судьба. Мечта сбывается.
Но радости не было.
Вместо неё — пустота. И в этой пустоте, как назойливый комариный звон, звучало другое имя. Лилия. Её гордый профиль, её тёмные глаза, её спокойное «нет». Её улыбка — не ему, а тому, другому, русому Терентию, с которым она стояла у реки в закатном золоте.
— Ну, чего молчишь? — не выдержал Нестор. — Обрадовался? Аль раздумал?
Пахом поднял глаза. В них было столько боли, что Клавдия, стоявшая в дверях, ахнула и перекрестилась.
— Тятя… — начал он. — Я… я не знаю.
— Чего не знаешь? — взвился Нестор. — Я тебе дело говорю! Сваты завтра едут, а ты «не знаю»! Аль ты против?
— Нет, — выдохнул Пахом. — Не против. Только…
— Что только? — рявкнул Нестор, теряя терпение.
Пахом молчал. Как сказать отцу, что думает о другой? Что Лилия Думова, та самая, что опозорила их перед всей деревней, отняла его сон и покой? Что он не спит ночами, всё вспоминает её взгляд, её осанку, её гордую улыбку? Что боится, безумно боится, что она достанется другому — этому Терентию, который уже крутится рядом, помогает, улыбается, заглядывает в глаза?
Он ревновал. Впервые в жизни ревновал так, что внутри всё переворачивалось. И к кому? Девушку, которая даже не взглянула на него по-настоящему, которая отказала не задумываясь. Это было безумие, наваждение, морок какой-то.
— Ничего, тятя, — сказал он наконец. — Всё хорошо. Езжайте.
Нестор довольно крякнул, хлопнул ладонью по столу.
— То-то же! А то «не знаю»… Завтра и поедем. Клавдия, готовь гостинцы!
Ночью Пахом не спал. Ворочался с боку на бок, глядел в потолок, на котором плясали тени от лампадки. Думал. Вспоминал.
Агата. Серая, тёплая, как вечернее небо. Её тихий голос, её доверчивые глаза, её слёзы радости, когда она кинулась ему на шею. Она его любит. По-настоящему, без оглядки, всей душой. Она ждала, верила, молилась. И вот — завтра сваты поедут к ней. Завтра решится её судьба. Она будет счастлива. Самой счастливой на свете.
А он?
Он зажмурился — и снова увидел Лилию. Тёмные глаза, в которых плещется тайна. Гордый поворот головы. Коса, тяжёлая, как ночь. И эту улыбку — задумчивую, чуть печальную, обращённую к другому.
— Господи, — прошептал он в подушку. — Что ж ты делаешь со мной? За что такое наказание?
Утром Нестор поднял всех чуть свет. Телеги загрузили гостинцами, сваха опять при параде, лошади убраны лентами. Пахом ехал как во сне. Всё вокруг казалось ненастоящим, призрачным. Дорога, деревья, небо — всё плыло, качалось, теряло очертания.
В Сосновке их уже ждали. Слух о том, что Широковы едут свататься к Полуниным, облетел деревню быстрее ветра. У околицы собрались зеваки, глазели, перешёптывались, тыкали пальцами.
— Гляди-ка, к Полуниным поехали! А что, Агатка-то хороша, работящая. Чем не невеста?
— А как же Думова? Опозорились Широковы, теперь к простым перекинулись. Стыдоба-то какая!
Пахом слышал эти разговоры, но они долетали до него словно сквозь вату.
Дом Полуниных стоял на окраине, небольшой, но крепкий, с резными наличниками и геранью на окнах. Сам Полулин, отец Агаты, увидев свадебный поезд, аж кепку снял и перекрестился — от неожиданности. Мать Агаты, худая, замотанная женщина, заметалась по двору, не зная, куда бежать и что делать.
Агата стояла в сенях, бледная, с глазами, полными слёз, и не могла вымолвить ни слова. Она ждала этого дня, мечтала, молилась. А когда он настал — поверить не могла.
Сваха, как и в прошлый раз, завела свою песню. И про жениха — красавца, умницу, работящего. И про невесту — красавицу, рукодельницу, хозяюшку. И про то, что пора бы молодым семьёй обзаводиться.
Полулин слушал, мял в руках кепку, поглядывал на дочь.
— Как она скажет, так и будет, — вымолвил наконец. — Неволить не стану.
Агата вышла к гостям. В простом сарафане, с косой, уложенной короной, с алым румянцем во всю щёку. Красивая, светлая, чистая. Она подошла к Пахому, взяла его за руку — и в глазах её было столько любви, столько счастья, что у Клавдии защипало в носу.
— Согласна я, — сказала Агата тихо, но твёрдо. — Век бы с ним жила, не расставалась.
И посмотрела на Пахома. Посмотрела так, как смотрят только на самого родного человека на свете.
Пахом улыбнулся в ответ. Улыбнулся, обнял её, поцеловал в лоб. Всё делал правильно, как надо. Но внутри — пустота. И в этой пустоте, как набат, билось одно имя. Лилия.
Сговорились быстро. Нестор, довольный, что дело сладилось, расщедрился на гостинцы, пообещал помочь с приданым, назначил свадьбу через две недели — на молодую луну, чтоб жизнь молодых была счастливой и богатой.
Агата светилась. Она порхала по дому, не чуя под собой ног, обнимала мать, отца, всех подряд. Устинья прибежала, узнав новость, и они вдвоём визжали, как девчонки, и кружились по двору, распугав кур.
— Я же говорила! — кричала Устинья. — Говорила тебе, что твой будет! А ты боялась, плакала! Вот оно, счастье-то!
— Устя, Устя, — Агата прижимала руки к груди. — Я не верю. Мне кажется, это сон. Вот сейчас проснусь — и ничего нет.
— Не проснёшься! — смеялась Устинья. — Всё по-настоящему! Свадьба через две недели! Мне платье дашь поносить? А фату? А бусы?
Они хохотали, обнимались, и счастье Агаты было таким ярким, таким ощутимым, что, казалось, его можно было потрогать руками.
Пахом стоял в стороне, у плетня, и смотрел на это ликование. Агата подбежала к нему, повисла на шее.
— Любимый мой! — шептала она. — Счастье моё! Я так тебя люблю, так люблю — никому не отдам! Век с тобой буду, до самой смерти!
Он гладил её по голове, по мягким русым волосам, целовал в макушку. И молчал. Потому что слова застревали в горле. Потому что правду сказать было нельзя. А врать — не хотелось.
— Что с тобой? — спросила Агата, заглядывая ему в глаза. — Ты какой-то… не такой. Устал?
— Устал, — ответил он. — Ночь не спал. Всё хорошо, Агата. Всё хорошо.
Она поверила. Как всегда, поверила безоглядно, потому что любила и доверяла. А он чувствовал себя последним подлецом.
Когда стемнело и гости разошлись, Пахом с Агафоном сидели на берегу реки, за деревней. Костерок трещал, бросая на лица красноватые отблески. Вода плескалась у ног, месяц плыл по небу, отражаясь в тёмной глади.
— Ну, с женитьбой, — Агафон хлопнул друга по плечу, протянул бутылку с мутным самогоном. — Дождался таки своего счастья.
Пахом взял бутылку, сделал большой глоток, поморщился.
— Счастья, — повторил он глухо.
— А чего не так? — Агафон насторожился, вглядываясь в лицо друга. — Ты чего, Пахом? Агата вон как радуется, светится вся. Любит тебя. Чего тебе ещё?
Пахом молчал, глядя в огонь. Языки пламени плясали, переплетались, бросали тени. В их игре ему чудились тёмные глаза, тяжёлая коса, гордый профиль.
— Агафон, — сказал он наконец. — Ты никому не скажешь?
— Обижаешь, — насупился тот. — Говори.
— Я не её люблю.
Агафон поперхнулся, закашлялся.
— Кого — не её? Агату, что ли? Ты с дуба рухнул? Она же… ты ж к ней ездил, ночами пропадал, говорил — жить без неё не могу!
— Говорил, — кивнул Пахом. — И ездил. И думал, что люблю. А теперь… — он замолчал, подбирая слова. — Теперь не знаю.
— Это из-за этой? — догадался вдруг Агафон. — Из-за Думовой? Которая отказала?
Пахом промолчал. Но молчание это было красноречивее любых слов.
— Ты что, сдурел?! — Агафон вскочил, заметался по берегу. — Она ж тебя опозорила на всю округу! Отказала, не глядя! А ты… ты теперь из-за неё сохнешь? А Агата? Она-то чем виновата?
— Ничем, — глухо ответил Пахом. — Не виновата ни в чём. И ты думаешь, я не понимаю? Думаешь, мне не стыдно? Думаешь, я не знаю, что подлец последний?
— А раз знаешь — чего тогда? — Агафон остановился, глядя на друга в упор.
— Не могу, — выдохнул Пахом, и в голосе его была такая мука, что Агафон осел обратно на траву. — Понимаешь, не могу забыть. Как увидел её — всё, пропал. И во сне снится, и наяву стоит перед глазами. Гордая, красивая, неприступная. Как королева. И эта улыбка… не мне, другому. А я… я ревную. Так ревную, что хоть волком вой. Боюсь, что Терентий этот… что она ему достанется. А я…
— А ты женишься на Агате, — закончил Агафон мрачно.
Пахом закрыл лицо руками.
— Господи, что ж делать-то? Как сказать отцу? Он ж меня убьёт! Да и позор какой! Сначала Думовой отказали, теперь я от Агаты откажусь? Да меня с говном смешают! И её опозорю. Агату-то. Она ж не переживёт.
— А жить с нелюбимой — переживёшь? — тихо спросил Агафон.
Пахом не ответил. Только смотрел в огонь, и в глазах его, зелёных, как у матери, плескалась такая тоска, что Агафону стало не по себе.
— Эх, Пахом, Пахом, — вздохнул он. — Заварил ты кашу. Не расхлебать теперь.
— Не расхлебать, — согласился тот.
Они долго сидели молча. Костер догорал, месяц поднимался выше, и ночь, тёплая и тёмная, обнимала их, укрывала от всего мира. Но от себя не укроешься.
Утром следующего дня работа в поле кипела как обычно. Солнце поднялось высоко, обещая жаркий день. Бабы сгребали сено, мужики метали стога, воздух звенел от голосов, смеха, перекличек.
Агата с Устиньей работали в одном ряду. Агата всё ещё светилась счастьем, то и дело поглядывала на дорогу — не едет ли Пахом? Устинья подтрунивала над ней, но беззлобно, любовно.
— Ох, невестой скоро станешь! — щебетала она. — А меня подружкой возьмёшь? А платье моё будет? А фату подержать дашь?
— Всё дам, всё, — смеялась Агата. — Только не тараторь так, голова кругом идёт.
Неподалёку работал Терентий Тернов. Сегодня он был какой-то задумчивый, то и дело поглядывал в сторону реки, где на отшибе, почти у самой воды, работала Лилия Думова.
Лилия держалась особняком, как всегда. Она не влезала в общие разговоры, не хохотала с бабами, не сплетничала. Просто делала своё дело — ровно, спокойно, красиво. Но всё слышала. До неё долетали обрывки фраз, смешки, новости.
— Агатка-то, слышали? Замуж выходит!
— За Пахома Широкова! Сватались вчера!
— Вот повезло девке! Из грязи в князи!
— А как же Думова? Помните, как ей отказали?
— Так то ж Думова, гордая больно. А Агатка простая, сговорчивая. Видно, поняли Широковы, что с цацами нечего связываться.
Лилия сгребла сено, не поднимая головы. Лицо её оставалось спокойным, но тёмные глаза чуть потемнели. Она слышала каждое слово, но никак не показывала, что это её касается.
Терентий, заметив, что она одна, подошёл поближе.
— Помочь? — спросил он, берясь за грабли.
— Справлюсь, — ответила она тихо.
— А я помогу, — упрямо сказал он и принялся за работу.
Они работали рядом. Терентий то и дело поглядывал на неё, а она — вдаль, на реку, на лес, куда-то, куда он не мог заглянуть.
— Слышала новость? — спросил он наконец, не выдержав молчания.
— Какую? — Лилия повернула к нему лицо, и в тёмных глазах её не было ни любопытства, ни равнодушия — просто ожидание.
— Агата Полунина замуж выходит. За Пахома Широкова. Сваты вчера были.
Лилия помолчала, потом чуть заметно улыбнулась — своей задумчивой, непостижимой улыбкой.
— Хорошая пара, — сказала она спокойно. — Пусть живут счастливо.
— А ты? — вырвалось у Терентия. — Ты как? Не жалко?
— Чего мне жалеть? — Лилия удивилась искренне. — Я своего жениха не знаю. А чужое счастье — не моя забота.
Терентий хотел что-то добавить, но в этот момент на дороге, ведущей к полю, показались всадники. Пахом и Агафон.
Они спешились неподалёку. Агата, увидев Пахома, бросила грабли и побежала навстречу, как вчера, как всегда. Повисла на шее, засмеялась, защебетала.
Пахом обнимал её, улыбался, но взгляд его скользнул поверх её головы — и нашёл ту, единственную, что не давала покоя.
Лилия стояла у реки, стройная и гордая, в простом сарафане, с косой через плечо. Рядом с ней — Терентий. Она что-то сказала ему, и тот засмеялся, кивнул. А потом она подняла глаза — и встретилась взглядом с Пахомом.
Секунда. Одно мгновение. Тёмные глаза смотрели на него спокойно, без вызова, без насмешки. Просто смотрели, как смотрят на знакомого человека. А потом она отвернулась и снова взялась за грабли.
Пахом почувствовал, как земля уходит из-под ног. Она слышала. Она знает. Ему всё равно. Или нет? Этот взгляд — что он значил? Равнодушие? Прощение? Или что-то ещё, чего он не смел надеяться?
— Пахом! — Агата теребила его за рукав. — Ты чего? Пойдём, я тебя с мамой познакомлю, она пирогов напекла!
— Пойдём, — ответил он медленно.
И пошёл. Туда, где его ждала невеста, счастье, будущее. А сердце — разрывалось и оставалось там, у реки, с той, которая сказала «нет» и этим навсегда привязала его к себе.
. Продолжение следует.
Глава 3