— Серафима, Вы объясните мне, почему ведро стоит посреди коридора. Как тут людям пройти, как каталку провезти? — раздражённо спросил Михаил Сергеевич.
Серафима тяжело вздохнула, посмотрела на ведро, аккуратно поставленное у стены и никому не мешающее, затем повернулась к главврачу.
— Простите, Михаил Сергеевич. Сейчас уберу.
— Не сейчас, а немедленно. У Вас вечно одно и то же. С Вами одной одни затруднения, — отрезал он.
Не дожидаясь ответа, Михаил Сергеевич развернулся и, будто подчёркивая собственную значимость, широким шагом прошёл дальше по коридору.
К Серафиме подошла медсестра Света и заговорила шёпотом, искоса поглядывая вслед начальнику.
— Сим, Ну почему он именно на тебя так злится? Других санитарок будто не видит. На всех закрывает глаза, а тебе каждое слово — как выговор.
Серафима заставила себя улыбнуться, хотя улыбка вышла усталой.
— Ох, Светочка, Не знаю. Наверное, просто я ему чаще попадаюсь. Хожу тут постоянно, вот и кажется, что мешаю.
Она сказала это спокойно, но сама понимала: в ответе была не вся правда. Сима немного лукавила. Причину она знала слишком хорошо. И знание это давило, словно камень, который невозможно сдвинуть.
Три месяца назад всё и началось.
В тот вечер Серафима домывала кабинеты и была уверена, что руководство уже уехало. Больница затихала, шаги глохли, двери почти не открывались. Она мыла пол в одном из административных кабинетов, когда вдруг скрипнула дверь, и внутрь вошёл Михаил Сергеевич. Рядом с ним была женщина, хорошо одетая, явно не из тех, кто случайно заходит в ночную больницу.
Серафима сначала хотела выйти, чтобы не мешать, но женщина заговорила так быстро и так уверенно, что Сима невольно замерла за приоткрытой дверью. Ей показалось, что лучше переждать пару минут и тихо уйти, когда они закончат.
— Михаил Сергеевич, Вы же понимаете… — голос незнакомки дрожал, но дрожь была не от слабости, а от злости. — Он не хотел. Это произошло случайно. И, слава Богу, человек жив. Но сейчас поднимут шум, начнут разбирательства…
Михаил Сергеевич отвечал спокойно, почти лениво.
— Мне нужны документы. И основания. Вы это понимаете?
Женщина торопливо достала деньги и положила на стол. Серафима увидела купюры, и внутри всё похолодело.
— Нужно заключение, что он был трезв. Хотя… — она запнулась. — Хотя, конечно, он мог выпить. Но Вы же знаете, как бывает…
Главврач взял ручку, что-то быстро написал на бланке, не задавая лишних вопросов. Дама схватила бумагу, спрятала деньги в его сторону, благодарно кивнула и тут же ушла.
И именно тогда Михаил Сергеевич заметил Серафиму.
Он долго смотрел на неё молча, будто решал, как поступить. А потом сказал низким, холодным голосом:
— Только попробуешь кому-нибудь обмолвиться. Уволю так, что никуда не устроишься. Будешь на помойке искать еду. Поняла?
Серафима не спорила. Она просто кивнула, чувствуя, как у неё дрожат руки, и поспешно вышла, не поднимая глаз.
С того дня Михаил Сергеевич словно нашёл в ней удобную мишень. То ему мешала тряпка, то швабра, то ведро, то слишком медленно вытерт пол. Он цеплялся к мелочам с такой настойчивостью, будто хотел измотать её окончательно. А Сима терпела, потому что боялась.
Серафима хромала с детства. Хромала тяжело, заметно, почти больно для взгляда. Она сильно припадала на одну ногу и всегда старалась идти так, чтобы не привлекать внимания, но это было невозможно.
Она помнила слова врачей, сказанные ещё в детстве: операцию можно сделать, нога восстановится постепенно, походка станет ровной. Ей даже объясняли, что чем раньше — тем лучше. Только родителям было не до врачей.
В их доме важнее всего было спиртное. Серафима рано поняла, что любые просьбы тонут в пустых бутылках и громких ссорах. Она росла с ощущением, что лишняя в собственной семье, что её проблемы никому не нужны.
В школе она почти не дружила. Сидела отдельно, избегала шумных компаний, не ходила на праздники. Не потому что была гордой, а потому что боялась: боялась насмешек, боялась жалости, боялась чужих взглядов на её ногу.
Зато училась она отлично. Ей было проще уйти в учебники, чем слушать, как взрослые дома снова выбирают бутылку, а не неё.
После школы о поступлении говорить не приходилось. Нужно было жить и выживать. Нужно было приносить деньги, покупать еду, платить за дом, который постоянно ветшал. Всё, что родители получали, они тут же пропивали, и Серафима оставалась единственной, кто пытался удержать жизнь в руках.
К двадцати двум годам она работала санитаркой в ночные смены. В другие места даже не пыталась устроиться: боялась отказов, боялась лишних вопросов, боялась, что снова окажется никому не нужной.
А потом родителей не стало.
Пожар случился ночью. Говорили, что они курили в нетрезвом состоянии, уснули, не потушив. Дом сгорел быстро. Серафима осталась одна. И, что страшнее всего, осталась без крыши над головой.
Она тогда действительно испугалась. Она не умела жить одна и не знала, куда идти. Несколько недель она ходила по кабинетам, обивала пороги администрации, собирала справки, слушала равнодушные ответы. Ей не верили, ей не сочувствовали, ей говорили ждать.
И всё же, после долгих унижений и просьб ей выделили старый домик. Скорее даже не дом, а ветхую постройку, похожую на хибару. Но для Симы это было спасением. У неё появилось место, куда можно возвращаться.
Она не боялась работы. Днём — больница, вечером — участок. Она чинила, подлатывала, заделывала щели, насколько позволяли силы. Не всё могла сделать сама, но делала то, что умела.
Постепенно двор ожил. Появились цветы, травка, простые грядки. Дом стал меньше продуваться ветром, в комнате стало теплее. И Серафима ловила себя на мысли, что ей стало легче, чем раньше.
За такие мысли она ругала себя. Ей казалось, что радоваться нельзя, что будто бы она предаёт память родителей. Но правда была в другом: впервые она не делила жизнь с чьим-то пьянством. И впервые у неё оставались деньги не только на хлеб.
В тот день Серафима еле дождалась вечера. Она не любила, когда в больнице полно врачей, особенно когда рядом Михаил Сергеевич. Вечером в коридорах тише. Иногда выходят на прогулку пациенты, но с ними у Симы всегда складывалось хорошо.
Она никого не унижала, не грубила, не отмахивалась. В ответ больные будто забывали о её хромоте, обращались с ней как с обычным человеком. Иногда приносили конфеты, иногда угощали чем-то домашним, старались отблагодарить за доброту.
Сима любила поздним вечером, почти ночью, когда все дела завершены, выйти в больничный парк. Там было ухоженно, аккуратно, спокойно. Тишина ложилась на дорожки, деревья стояли неподвижно, и казалось, что мир на пару минут становится добрым.
Она садилась на скамейку и мечтала. Ей давно было за тридцать, но мечты она не оставляла. В мечтах она была такой же, как все. В мечтах её нога не предавала. В мечтах у неё была жизнь без страха и без постоянного ожидания беды.
Серафима вышла, устроилась на скамейке и даже закрыла глаза, чтобы почувствовать этот редкий покой.
— Как же хорошо… — тихо выдохнула она.
Завтра начинались выходные. Она планировала заняться огородом, своей гордостью. У неё действительно всё росло на удивление удачно: зелень, овощи, цветы. Соседка Валентина Васильевна смотрела с завистью и однажды даже сказала, что Сима, наверное, колдует над грядками.
Серафима улыбалась на такие слова и ничего не отвечала. Ей было достаточно того, что земля благодарит за труд.
Но мечты оборвал чужой звук.
Сима открыла глаза и напряглась. Из темноты доносился стон, тихий, протяжный. Сердце у неё неприятно сжалось.
Она поднялась и осторожно шагнула вперёд. В полумраке у следующей скамейки на земле лежал человек. Он держался за бок и тяжело дышал.
Серафима бросилась к нему.
— Вам плохо? Что с Вами? — спросила она, присаживаясь рядом.
— Не знаю… — прошептал он. — Печёт… Вот здесь… Еле дошёл… До больницы…
По виду он напоминал бездомного: одежда грязная, волосы спутанные, борода запущенная. Но Сима не отшатнулась. Она подставила плечо, помогла ему подняться.
— Давайте. Держитесь за меня. Сейчас в приёмный. Мы успеем.
Она почти тащила его, стараясь идти ровно, чтобы самой не потерять равновесие. У приёмного покоя лица медсестёр заметно напряглись, когда они увидели, кого привели.
Серафима не дала им времени на разговоры.
Она сама помогла мужчине снять верхнюю одежду, довела до душа, подала чистое полотенце. И только тогда заметила: тело у него не старое. Ему было не семьдесят, как могло показаться из-за бороды. Скорее около сорока.
Мужчина представился.
— Николай.
Диагноз оказался простым и страшным одновременно: острый аппендицит. Дежурный врач сказал прямо, без украшений:
— Ещё немного — и было бы поздно.
Потом он вздохнул и посмотрел на Серафиму с сочувствием.
— Сима, Я понимаю, что мимо пройти невозможно. Но Михаил Сергеевич устроит бурю. Да ещё и то, что человек без документов… И что привели Вы…
Медсестра, стоявшая рядом, тихо предложила:
— Может, Вам уйти пораньше. Чтобы он Вас не увидел. Пока Вы дома, всё уляжется.
Серафима покачала головой.
— Нет. Я дождусь. Будь что будет.
— А если он потребует выкинуть его? — растерянно спросила медсестра.
— Не должны… — неуверенно ответила та и замолчала.
Утро и правда началось шумно.
Сима ещё домывала коридор, когда раздался резкий голос:
— Серафима!
Она подняла голову и увидела главврача. Рядом с ним шёл охранник и медсестра. Лицо Михаила Сергеевича было злым, глаза холодными.
— Ты что себе позволяешь? — прогремел он. — Ты кто такая, чтобы портить показатели моей больницы?
Серафима попыталась ответить, но он не дал ей и слова вставить.
— Хотела помогать — вызывай скорую. Отвезли бы его в приют для бездомных, куда и положено. А ты приволокла сюда. Уволена. Немедленно. Бегом в бухгалтерию за расчётом. И чтобы я больше тебя не видел. И своего Николая забирай. Поняла?
Он развернулся и ушёл так быстро, будто всё уже решено и обсуждать нечего.
Серафима стояла, глядя на ведро, на тряпку, на швабру, и вдруг почувствовала не страх, а обжигающую пустоту. Потом пустота сменилась злостью.
— Ну и прекрасно, — прошептала она. — Пусть сам теперь моет.
Она бросила швабру на пол и пошла в бухгалтерию.
Расчёт выдали сухо, без разговоров. Сима расписалась, сложила деньги в кошелёк и, не оглядываясь, вернулась к Николаю.
Он лежал бледный, слабый, но в сознании. Увидев её, попытался приподняться.
— Я… Из-за меня Вам досталось? — спросил он, виновато морщась.
— Вам сейчас нельзя волноваться, — ответила Серафима. — Вы сможете дойти до машины? Я такси вызову.
— Я попробую. Потерплю.
— Я зайду за Вами минут через десять.
Сима вышла и ощутила странную решимость. Сколько можно позволять, чтобы по ней ходили, как по мокрому полу. Она позвала такси, помогла Николаю спуститься, почти на руках усадила его в машину, потому что после операции он держался из последних сил. Пришлось потратиться, но она даже не сомневалась.
— Адрес скажите, — попросил водитель.
Серафима назвала свой.
Николай удивлённо посмотрел на неё.
— Вы что… Ко мне меня везёте?
— А куда же ещё? На улицу? — спокойно сказала она.
Он замолчал. Доехали молча.
Дома Сима устроила Николая на единственном диване. Себе разложила старую раскладушку и подумала, что не развалится.
Николай всё время извинялся. Серафиме это стало невыносимо.
— Да перестаньте Вы уже. Ваши извинения ничего не исправят. Меня уволили. Это факт. И теперь нужно думать, как жить дальше, — резко сказала она.
Николай закрыл глаза. Симе стало стыдно, и она смягчилась.
— Болит сильно? К вечеру перевязку сделаю.
Она вышла на улицу — и тут же услышала знакомый голос. На забор, словно по расписанию, опёрлась Валентина Васильевна.
— Сима, Ты что это в дом притащила какого-то нетрезвого? Ты смотри, нам тут никаких тревог не надо.
Серафима повернулась к ней и неожиданно для самой себя ответила твёрдо:
— Валентина Васильевна, Не судите людей по своему мужу. Это он у Вас в таком виде домой приползает. А я привела человека после операции. Ему нужна помощь.
Соседка от удивления даже рот приоткрыла. Она привыкла, что Серафима тихая, покладистая, что на её язвительность Сима отвечает молчанием. А тут — спокойный, но острый отпор.
Соседка хотела что-то сказать, но Серафима уже ушла к огороду, не дожидаясь продолжения.
И Сима сама не понимала, что с ней происходит. Раньше она старалась лишний раз не говорить, чтобы не привлекать внимания. А теперь словно внутри появилась сила. Не громкая, не агрессивная, а упорная. Словно она вдруг почувствовала: она имеет право защищать и заботиться. И возраст тут ни при чём. Даже если тебе почти сорок, ты всё равно можешь быть тем, кто выбирает добро.
Днём Серафима кормила Николая с ложечки, сварила бульон, сбегала в магазин за необходимым. К вечеру он уже осторожно смог сам подойти к столу, держась за спинку стула.
Вот тогда они впервые поговорили по-настоящему.
Николай рассказал, что на улице он не всю жизнь. Всего пять лет.
— Я жил нормально, — сказал он тихо. — Семья, работа, планы. А потом однажды… застал жену с другом. Словно землю из-под ног выбили. Я обиделся на весь свет и начал пить. Сначала думал, что просто переживу. Потом понял, что тону.
Он усмехнулся без радости.
— Очнулся в каком-то подвале. Когда более-менее пришёл в себя, выяснил, что жильё переписано. На неё. Всё. Я попытался бороться, но сорвался снова. Денег не было. Воровал. Поймали. Год отсидел. Вышел — решил завязать. Но кому я нужен? По городу мыкался, на работу не брали. В какой-то момент плюнул. Решил, что эта жизнь уже не для меня. Самое смешное… — он покачал головой. — Я ведь никогда не любил пить. А тут понял: главное, чтобы в голове был туман. Чтобы не помнить.
Сима слушала и неожиданно для себя рассказала о своей жизни. О хромоте, о родителях, о пожаре, о доме, который ей выделили, о работе санитаркой, о том, как она привыкла быть незаметной.
Николай поднял брови.
— Вы хромаете? Я… Я даже не обратил внимания.
Серафима удивлённо посмотрела на него. Она целый день ходила по дому, и он правда не заметил. Не сделал ни одного неловкого взгляда, ни одного жалостливого вопроса. Для него она была просто человеком. И от этого у неё внутри что-то дрогнуло.
Через два дня Николай уже уверенно передвигался по дому. Серафима, не теряя времени, пошла искать работу. Вернулась поздно вечером, усталая, но с какой-то надеждой. И замерла у калитки.
Николай сидел на крыльце. Он побрился, привёл себя в порядок, и Серафима вдруг увидела то, чего раньше не замечала. Перед ней был симпатичный мужчина, не старый — ему и сорока, похоже, не было.
Сима покраснела и быстро отвела взгляд. Она же воспринимала его как пациента. А пациенты, как она всегда думала, пола не имеют. Но теперь это правило вдруг перестало работать.
Через неделю Серафима уже устроилась санитаркой в другую больницу. Работа была тяжёлая, но без Михаила Сергеевича даже воздух казался легче. Николай оставался дома, брал на себя хозяйство.
Она приходила — и на столе стоял завтрак. Николай садился рядом, следил, чтобы она поела, а потом уходил во двор, не мешая ей отдыхать.
Серафима ощущала себя странно. Как будто кто-то укрыл её заботой. Ощущение было непривычным, почти пугающим, но вместе с тем удивительно тёплым.
Двор постепенно менялся. Николай разобрал старый забор, распилил гнилые доски, поставил новый.
— Откуда материалы? — удивлялась Сима.
— В сарае. Там столько всего, что на три забора хватит, — отвечал он. — Ты просто туда почти не заглядывала.
Соседка Валентина Васильевна косилась злобно. Её муж опять ушёл в запой, и настроение у неё было тяжёлое.
Прошёл месяц — и у дома появилась новая терраса, крыльцо стало крепким и красивым, словно дом тоже начал дышать иначе.
— Коля, Вы столько делаете… — однажды сказала Сима растерянно. — Я даже не знаю, чем Вам отплатить. Зарплата у меня маленькая.
Николай помрачнел.
— Не говорите так. Вы меня тогда спасли. Вытащили из беды. Я у Вас живу, Вы меня кормите, лечите… Какие тут расчёты? Я Вам обязан. По-настоящему.
Однажды Серафима вернулась с работы и увидела на столе завтрак, но Николая дома не было. В обед он не пришёл. Наступил вечер — его всё не было.
Сима села, и внезапно сердце сжалось так, что стало трудно дышать. Она вдруг решила, что он ушёл. Просто ушёл, ничего не сказав. Потому что так бывает. Потому что люди уходят.
И она, сама не ожидая, разрыдалась. Плакала взахлёб, не понимая, откуда столько боли.
— Сима, Что случилось? — раздался голос.
Николай уже был рядом, обнял её и прижал к себе. Она даже не заметила, как он вошёл.
— Тебя кто-то обидел?
— Нет… — Сима всхлипнула. — Я… Я подумала, что ты ушёл.
Николай заглянул ей в глаза.
— Куда же я уйду от тебя? Ты меня привязала к себе самой крепкой верёвкой.
Он улыбнулся и добавил:
— Соседи через три дома попросили помочь с крышей. Вот и первый мой заработок.
Николай положил на стол деньги. Но Сима даже не шевельнулась. Ей было так спокойно в его объятиях, что всё остальное казалось неважным.
Николай внимательно посмотрел на неё, будто что-то понял, и вдруг поцеловал. Потом ещё раз. И ещё.
Сима закрыла глаза и будто поднялась над землёй, туда, где нет страха и одиночества.
Оказалось, Николай действительно хороший мастер. Его руки стали востребованы в частном секторе. Он ремонтировал крыши, ставил заборы, чинил веранды. Когда во дворе у Симы появилась резная беседка, красивая, аккуратная, люди стали приходить сами. Сначала просили посмотреть, потом просили сделать им так же.
Платили хорошо. Платили щедро, потому что видели результат и чувствовали, что этот человек делает не кое-как, а с душой.
Сима поражалась.
— Разве такое может столько стоить? — спрашивала она, глядя на деньги.
Николай кивал.
— Может. Потому что это труд. И потому что люди ценят качество.
Большую часть заработанного он отдавал Серафиме. Сам не тратил на пустое. И главное — не пил вовсе. Ни капли.
— Мне жить стало интересно, — говорил он. — Не хочу возвращаться в туман. Хочу видеть.
У них всё было хорошо. Но однажды Сима испугалась.
Она пришла домой, села напротив Николая и молчала так долго, что он сразу насторожился.
Николай обнял её.
— Что с лицом? Что случилось?
Серафима подняла на него глаза.
— Коля… Я беременна.
Повисла тишина. Сима даже зажмурилась, ожидая неизвестно чего: страха, сомнений, отступления. Она столько лет привыкла, что жизнь у неё отбирает, а не дарит.
Но Николай вдруг вскочил и закричал так громко, что Сима вздрогнула.
— Не может быть! Симка! Спасибо Господи! Я счастлив!
Он засмеялся и заплакал одновременно, обнял её крепко, словно боялся отпустить.
— Завтра же займусь документами. Восстановлю всё, что нужно. Мы поженимся. Ты же выйдешь за меня? Выйдешь. Я тебя никому не отдам.
Сима растерянно улыбнулась сквозь слёзы.
— Коля… Но я же хромаю…
— А я, между прочим, храплю, — ответил он серьёзно, а потом улыбнулся. — Все люди разные. И я люблю тебя. Понимаешь? Люблю.
Прошло пять лет.
— Пап, А мама скоро? — спросила девочка, подпрыгивая на месте.
— Скоро, зайчик, — ответил Николай и поднял дочь на руки. — Мама сказала, что выйдет через несколько минут.
— А мама больше не будет хромать? — настойчиво спросила она.
Николай прижал её к себе.
— Солнышко, Мама у нас и так самая красивая. А теперь станет ещё сильнее.
Дочка сморщила нос.
— А я?
Николай на секунду растерялся, а потом рассмеялся.
— А ты, конечно, после неё. Моё солнце.
Сима появилась через минуту. В руке у неё была трость, но она почти не опиралась на неё. Главное — она шла ровно. Без той тяжёлой, заметной хромоты, которая сопровождала её всю жизнь.
Николай смотрел и не сдержал слёз.
Серафима подошла, обняла его и тихо сказала:
— Ты самый лучший.
Николай молча прижал её к себе, словно боялся, что это сон.
Три года он собирал деньги на операцию. Отказывал себе во многом, работал без отдыха, чтобы однажды Сима вышла к нему именно так — уверенно, спокойно, без боли в каждом шаге.
Они сели в новую машину и поехали домой.
От того старого домика почти ничего не осталось, разве что адрес. Теперь на этом месте стоял современный коттедж со всеми удобствами. Ухоженный двор, ровные дорожки, цветы, беседка, крепкий забор. И этот дом был изображён на логотипе строительной фирмы Николая.
А Серафима снова и снова благодарила судьбу за один тот день.
За ведро в коридоре.
За злой голос Михаила Сергеевича.
За увольнение, которое казалось концом, а оказалось началом.
Потому что именно тогда, когда главврач выгнал её вместе с пациентом, жизнь впервые повернулась к ней лицом. И Сима больше не была той, о кого вытирают ноги. Она стала женщиной, которую любят, берегут и выбирают каждый день.
Друзья, очень благодарен за ваши лайки и комментарии ❤️ А также не забудьте подписаться на канал, чтобы мы с вами точно не потерялись)
Читайте сразу также другой интересный рассказ: