— Ну конечно, дедушка не мог выдумать ничего более подходящего, — с досадой произнёс Тимур, закинул ногу на ногу и затянулся сигаретой. — Ферма. Зачем она мне вообще нужна. Я этих коров, да и то издалека, видел разве что в детстве.
Инга лениво вытянулась в кресле и, не меняя расслабленной позы, спросила:
— И насколько ты туда собираешься пропасть?
— В каком смысле насколько? — Тимур прищурился. — Я еду, а ты что, не собираешься со мной?
Инга поморщила носик, будто услышала что-то крайне сомнительное.
— Да ладно тебе. Это же почти как приключение. Недельку, другую в деревне. Свежий воздух, тишина, романтика.
— Романтика? — Инга фыркнула. — Нет уж. Делать мне больше нечего, как по захолустьям мотаться. Мой котик даст мне денег, и я поеду отдыхать туда, куда нормальные люди ездят.
Тимур усмехнулся, но улыбка вышла короткой и сухой.
— Ты, я смотрю, прямо изнемогла от дел. Можно узнать, от чего именно? Учёбу ты бросила, работать не хочешь. Откуда такая усталость?
Инга мгновенно вспыхнула.
— А почему я вообще обязана работать, если у меня есть ты? — её голос стал резче. — Сколько раз ты ещё поднимешь эту тему? Если тебе не хватает денег на содержание своей дамы, так и скажи прямо. Я найду мужчину побогаче. И, главное, не такого жадного.
Эти разговоры повторялись слишком часто, чтобы оставаться просто неприятными. За год Тимур ясно понял: Инга держится рядом не из любви и даже не из привязанности, а как паразит, который умеет сладко улыбаться ровно до тех пор, пока ему выгодно.
Он медленно затушил сигарету, посмотрел на неё без прежней мягкости и сказал ровно, будто ставил точку:
— Вот и займись поисками. И очень надеюсь, что к моменту моего возвращения ты уже освободишь мою квартиру.
Инга приподняла подбородок, глаза сузились.
— Осторожнее с угрозами. Они иногда возвращаются бумерангом. Я могу сделать так, что ты ещё пожалеешь. Посмотрим, как ты потом запоёшь. Хотя… — она резко сменила тон на капризно-выжидательный. — Я, пожалуй, тебя прощу, если ты купишь мне путёвку в Египет.
Она уставилась на него так, словно вопрос уже решён. Тимур устало вздохнул, и в этом вздохе было больше окончательного решения, чем в любых криках.
— Инга, я не угрожаю и не шучу. Через час я выезжаю. У тебя примерно две недели, чтобы найти себе нового покровителя и съехать.
Он поднялся, взял ключи. Инга что-то выкрикнула ему вслед, но он уже шёл к двери. Когда Тимур выходил из дома, на него обрушился такой поток проклятий, что он с трудом удержался, чтобы не вернуться и не сделать то, о чём потом пришлось бы сожалеть.
Он сел в машину, включил музыку погромче и выехал со двора так, будто спасался с тонущего корабля.
Дед у Тимура всегда был человеком своеобразным. Даже в те времена, когда Тимур ещё ездил к нему на каникулы, в старике ощущалась странность, которая со временем не исчезла, а будто осталась единственной его чертой.
Мать Тимура, дочь дедушки, давно жила за границей. В Россию приезжала редко и больше суток рядом с отцом не выдерживала. Тимур же последние годы пропадал на работе, выматывался до поздней ночи и к деду наведывался короткими набегами: заскочить на час, привезти что нужно, проверить, как он там, и снова в город.
По телефону разговоры тоже не клеились. Дед почти сразу переходил к делу: что требуется, что сломалось, что купить. Поговорить по душам с ним было невозможно, да Тимур и не умел уже говорить по душам, слишком привык всё решать делом.
Когда дед слёг, Тимур пытался забрать его к себе. Тогда старик на него накричал так, что Тимур долго после этого ходил с тяжёлым чувством.
— Умереть я хочу у себя, — заявил дед. — В своём поместье.
Он всегда называл дом и ферму поместьем, будто жил не в обычной деревне, а владел чем-то грандиозным.
Тимур знал, что деду помогает какая-то девушка. Пару раз он даже разговаривал с ней по телефону, но на похоронах её почему-то не увидел. А ещё у деда, кроме Тимура, было трое внуков. Поэтому, когда выяснилось, что ферма досталась именно Тимуру, он не просто удивился — он действительно растерялся.
Он был горожанином до костей. Он понимал, как устроены офисы, сделки, планы, цифры. Но коровы, доение, корм, техника, люди, сельская жизнь — всё это было ему чужим. Почему дед сделал именно так, Тимур не знал.
Дорога вытянулась серой лентой, и Тимур сам не заметил, как отмахал больше ста километров. Мысли крутились однообразно: Инга, её крики, дед, наследство, непонятное будущее. Когда впереди внезапно выросла деревня, Тимур только тогда осознал, насколько глубоко он ушёл в себя.
Он остановился на пригорке, оглядел знакомые очертания домов и полей и неожиданно улыбнулся.
Лето здесь когда-то было весёлым. Особенно одно — когда Тимур приехал к деду отмечать своё двадцатипятилетие. Он тогда решил удивить друзей: не ресторан, не клуб, а деревня, простор, ночные костры, свобода. Гуляли они три дня, шумели так, что распугали половину окрестных жителей, а на третий день дед, не выдержав, торжественно изгнал их из своих владений, как он это называл.
Тимур снова усмехнулся, вспомнив тот жаркий, сумасшедший праздник. И ещё он вспомнил деревенскую девушку, с которой тогда закрутил короткую, бессмысленную интрижку. Всего на три дня. Она была юная, горячая, доверчивая, и тогда ему казалось, что так и должно быть: немного страсти, немного обещаний, а потом разъезд по разным мирам.
Лица её Тимур уже не помнил. Да и не пытался помнить. Таких историй в его жизни было слишком много, чтобы хранить каждую.
Он подъехал к воротам и долго сигналил, пока наконец не показался сторож. Тот открыл не сразу, оглядел машину так, будто искал подвох, и хмуро спросил:
— Что так долго трезвонишь?
— Потому что мне нужно въехать, — Тимур сдержал раздражение. — Я новый хозяин фермы.
Сторож прищурился.
— Внук Михалыча, что ли?
— Он самый. Внук. А теперь объясните, что у вас тут происходит.
Тимур уже собирался выйти, но сторож, словно нарочно, бросил с ледяной любезностью:
— Только осторожнее. Ботиночки в нашей пыли испачкаете.
И, развернувшись, ушёл так, будто разговор окончен.
Тимур выругался про себя. Он чувствовал, как начинает закипать.
— Ничего, — процедил он, заводя машину. — Быстро я тут всем объясню, кто есть кто.
Он въехал во двор. И, разумеется, больше никто ему навстречу не вышел. Никаких предложений помочь с сумками, никаких приветствий, никаких лиц. Тимур точно знал, что у деда в доме был человек, который занимался готовкой, стиркой и уборкой. И Тимур очень рассчитывал, что этот человек никуда не исчез.
Ночь прошла тревожно. Тимуру всё казалось, что кто-то ходит по дому. Он несколько раз вскакивал, включал свет, оглядывался — пусто. Наконец он разозлился на себя: взрослый мужчина, а ведёт себя как ребёнок, который боится темноты. Привидений не бывает.
Утром ему пришлось самому жарить яйца, варить кофе, искать хлеб. Настроение испортилось окончательно. Он оделся и пошёл к ферме.
На ферме кипела работа. Люди двигались уверенно, по привычке, без лишних слов. Навстречу Тимуру вышел мужчина средних лет, крепкий, спокойный, с внимательным взглядом.
— Вы кто будете? — спросил он, будто проверял.
— Тимур. Внук Сергея Михайловича. Теперь владелец фермы.
Мужчина кивнул без удивления.
— Иван Гаврилович. Управляющий.
Они прошли в небольшой кабинет у входа в здание. Тимур ожидал, что его накроет тяжёлый запах, от которого слезятся глаза, но воздух оказался вполне терпимым. Пахло не навозом, а сухой травой и чем-то тёплым, как в сарае летом.
Иван Гаврилович протянул ему бумаги.
— Здесь отчёт за последний месяц. Можете ознакомиться.
Тимур пробежал глазами строки, цифры, таблицы. Смысл ускользал, как вода через пальцы.
— Скажите коротко. Как обстоят дела. Какая прибыль.
Управляющий чуть усмехнулся.
— Прибыль есть, но не такая, как в ваших городских представлениях. Ферма держится, но чудес не делает.
Тимур решил, что пора включить привычную роль хозяина, который пришёл наводить порядок.
— Тогда вопрос. Почему так? Люди плохо работают? Воруют? Пока хозяина не было, некому было наказывать?
Иван Гаврилович посмотрел на него удивлённо.
— С чего вы решили, что воруют?
— Потому что это всегда так бывает, — отрезал Тимур. — Но ничего. Я наведу порядок.
Он произнёс это с уверенностью человека, который привык давить авторитетом. И именно после этих слов начались странности.
Когда Тимур вернулся к дому, он не увидел своей машины. Он даже несколько раз прошёл по тому месту, где оставлял её, будто надеялся, что ошибся. Следов почти не было видно, словно машину и не ставили.
Тимур пошёл к воротам и сразу заметил её. Машина стояла уже за воротами, носом в сторону дороги, будто готовая к отъезду.
Он замер, почувствовав, как внутри поднимается холодок.
Как она могла оказаться там, если ключи всё время были у него? И где сторож, который должен был открыть ворота? Сторожа не было. Тимур прошёлся по двору, позвал — тишина. Попытался найти кого-то, но на глаза никто не попался.
Он зло топнул ногой и вернулся в дом, решив: сейчас переоденется во что-то более подходящее, вернётся на ферму и устроит такую проверку, что мало никому не покажется.
В доме кто-то действительно был.
Тимур осторожно прошёл на кухню и увидел молодую женщину, которая стояла у плиты и что-то готовила. Движения у неё были уверенные, домашние, будто кухня принадлежала ей по праву.
— Здравствуйте, — сказал Тимур и тут же, не сдержавшись, добавил раздражённо: — И вы ещё получаете зарплату? Я, честно говоря, не понимаю, за что. Вас никогда не бывает на месте.
Женщина повернулась. В её взгляде не было ни страха, ни услужливости. Скорее удивление и настороженность.
Тимуру вдруг показалось, что он уже видел её раньше. Это ощущение мелькнуло и исчезло, потому что злость заглушала всё.
— И вам здравствуйте, — спокойно ответила она.
Она выключила газ, сняла фартук и молча прошла мимо него. Тимур услышал, как хлопнула входная дверь.
Это уже было не просто раздражающе. Это было вызывающе.
— Да что за… — Тимур резко сорвался с места и выскочил во двор, но там никого не было, словно женщина растворилась в воздухе.
Он стоял, пытаясь понять, куда она делась, и чувствовал, как злость становится вязкой, тяжёлой.
— Ничего, — сказал он самому себе. — Всем вам ещё будет.
Он вернулся на кухню, быстро проверил кастрюли. Пахло замечательно, и он неожиданно понял, насколько голоден. Тимур пообедал, посмотрел на часы и направился на ферму: должна была начаться вечерняя дойка, а значит, будет возможность собрать людей и объявить новые правила.
На ферме все были на местах. Работники двигались по привычному распорядку. Первой, кого он увидел, оказалась та самая молодая женщина с кухни. Она стояла чуть в стороне, занималась делом и будто старалась быть незаметной.
Её лицо снова показалось Тимуру знакомым, но он отмахнулся: сейчас не до загадок, ему нужно показать, кто здесь хозяин.
— Хорошо, что вы все собрались, — начал Тимур и уже хотел продолжить, как в животе внезапно поднялась настоящая буря.
Скрутило так, что в глазах потемнело. Тимур побледнел и, с трудом сохранив видимость спокойствия, повернулся к Ивану Гавриловичу:
— Где у вас здесь… туалет?
Управляющий махнул рукой в сторону покосившегося здания, которое выглядело так, будто держалось на честном слове.
Тимур испытал настоящий ужас, но выбирать не приходилось. Он пошёл туда быстрым шагом, сдерживаясь, чтобы не сорваться на бег.
В результате всю дойку он провёл в этом месте, проклиная и наследство, и деревню, и собственную самоуверенность. Вышел он уже тогда, когда люди разошлись. Его трясло, в голове гудело, хотелось только одного — лечь и не вставать.
В доме было душно. Тимур открыл окно, прилёг, попытался уснуть. И уже почти провалился в дремоту, когда услышал голоса. Они шли где-то рядом, вероятно, во дворе.
— Как думаешь, наш новый хозяин уже смылся? — сказала одна женщина.
— Надеюсь, что нет, — ответила другая. — Пусть хоть одну ночь в туалете посидит. Жестоко? А ты с ним разве мягче, чем он со мной?
— Слушай… А если он узнает про Димку?
— Как он узнает? — в голосе прозвучало напряжение. — Только ты знаешь. Если ты не скажешь, никто и не скажет.
— Ладно, — вздохнула первая. — Тогда давай решать, что ещё можно устроить этому избалованному городскому.
— Нет, Лен, — ответила другая тише. — Я больше не хочу. Он же не виноват, что ферма досталась ему. Может, он окажется нормальным хозяином, а мы тут злимся напрасно.
— Не он, так кто-то другой, — упрямо возразила первая. — Мы их всё равно отсюда не выгоним.
— Тут ты права, — согласилась вторая. — Но мне всё равно кажется, что другой был бы лучше. Этот… вряд ли изменился в лучшую сторону.
Голоса удалялись. Тимур лежал, почти не дыша. Как только прозвучало имя, его будто ударило током.
Лен.
Лена.
Он резко сел, и по спине пробежал холод.
Не может быть. Не может.
Леной звали ту самую деревенскую девушку, с которой он когда-то провёл три дня. И вдруг память, как назло, вернула детали, которые он считал стёртыми: её смех, её доверчивые глаза, её простую веру в его слова. Потому что тогда он говорил ей то, что говорил многим, не думая о последствиях: обещал, что заберёт в город, что женится, что всё будет иначе.
Лоб Тимура покрылся липкой испариной.
— Она ненормальная, — прошептал он. — Или… я.
И ещё одна мысль вонзилась неприятно, как игла: а если это она его отравила? Если все эти странности — её рук дело?
В тот момент ему захотелось только одного: избавиться от фермы, продать её и забыть дорогу в эту деревню, как страшный сон.
Но слова, услышанные ночью, не отпускали: вряд ли изменился. Всё такой же.
Утром Тимур встал тяжело, будто всю ночь таскал мешки. Он долго умывался холодной водой, приводил себя в порядок и, глядя на своё отражение, вдруг понял: если он сейчас сбежит, значит, всё сказанное про него правда.
На ферме Иван Гаврилович встретил его тем же спокойным взглядом.
— Вы сегодня собираетесь работать? — спросил он с едва заметной иронией.
Тимур выдержал паузу, потом ответил ровно:
— Да. Я хочу разобраться. Иначе я никогда не пойму, как всё тут устроено.
Управляющий посмотрел на него внимательнее, будто впервые увидел в нём не гостя, а человека, который может остаться.
— Значит, вы правда хотите разобраться? — уточнил он. — Я думал, вас интересуют только деньги.
— Какая прибыль будет, если я не понимаю, откуда она берётся, — ответил Тимур. — И почему она именно такая.
— Логично, — кивнул Иван Гаврилович. — Тогда пойдёмте.
Тимур начал учиться прямо на ходу. Он задавал вопросы, брался за работу руками, слушал. Люди смотрели на него с интересом, кто-то даже подсказывал, как удобнее, как быстрее, как правильнее.
И только Лена держалась в стороне. Она делала своё, не поднимая глаз. Если и смотрела на него, то коротко и зло, будто внутри у неё всё ещё горело.
К вечеру, когда дойка почти подходила к концу, на ферму влетел мальчишка на велосипеде. Он затормозил так резко, что чуть не упал, и закричал, задыхаясь:
— Тёть Лен! Тёть Лен! Там ваш Димка разбился! Он у старших мопед попросил, прокатиться хотел… и в обрыв улетел!
Лена побледнела. Руки дрогнули, аппарат выпал, и она, не помня себя, рванула с места. За ней бросились почти все, кто был рядом. Тимур — тоже.
Димка оказался мальчишкой лет восьми. Он лежал на дне оврага, тихо стонал и пытался сдерживаться, будто боялся плакать. Лена уже была рядом, но руки её дрожали так, что она не решалась дотронуться до него.
Тимур спрыгнул вниз вслед за ней.
— Не трогайте его, — сказал он твёрдо, хотя сердце у него билось гулко. — Сначала надо осмотреть.
Лена прижала кулаки к груди, будто удерживала себя, чтобы не закричать.
Тимур осторожно проверил мальчика. Одна нога выглядела явно сломанной, рука — вывихнутой. На коже были ссадины, порезы, грязь и кровь. Но дыхание было, сознание не уходило полностью.
— Жить будет, — сказал Тимур и тут же добавил, чтобы не звучать слишком уверенно: — Но врачи должны осмотреть. Сейчас.
На краю оврага появился Иван Гаврилович.
— Скорая будет только часа через три, — сообщил он. — Здесь далеко, пока доедут…
Лена посмотрела на Тимура так, будто хваталась за единственный шанс.
— Надо везти самим, — тихо выдавила она.
Тимур кивнул, без лишних слов.
— Не плачьте. Я повезу.
Мужики помогли осторожно поднять Димку наверх. Тимур подогнал машину. Мальчика уложили так, чтобы ему было легче. Лена села рядом, держала его за руку, стараясь не показывать, как ей страшно.
Тимур завёл двигатель.
— Показывайте дорогу.
Они летели по трассе. Каждая минута казалась опасной, каждая кочка — угрозой. И по мере того, как они приближались к больнице, Димке становилось хуже. Он сначала отвечал, потом замолчал, потом его глаза стали закрываться.
Тимур понимал: там может быть что-то ещё, внутреннее, чего он не увидел.
К больнице они приехали, когда мальчик уже не приходил в себя. Его сразу забрали, почти не задавая вопросов. Через несколько минут Димку увезли в операционную.
Тимур и Лена остались в коридоре, где пахло лекарствами и чужой тревогой. Они сидели молча. Лена не плакала, но лицо у неё стало каменным, будто слёзы кончились где-то глубже, внутри.
Наконец к ним подошла медсестра.
— У ребёнка редкая группа крови, — быстро сказала она. — Какая у вас?
Лена покачала головой.
— Вторая положительная.
Тимур спросил, чувствуя, как голос становится хриплым:
— А какая нужна?
— Третья отрицательная. Мы уже отправили машину, но это время. Если есть донор прямо сейчас, шанс выше.
Тимур поднялся, будто решение давно ждало, когда его произнесут.
— У меня третья отрицательная.
Медсестра кивнула и почти бегом ушла, жестом приглашая за собой. Тимур оглянулся на Лену и сказал тихо, но уверенно:
— Всё будет хорошо, Лен.
Лена резко вскочила, и в её голосе впервые прорвался крик, которого она боялась.
— Помоги ему. Спаси. Спаси своего сына.
У Тимура внутри словно щёлкнул выключатель. Он замер на мгновение, а потом шагнул вслед за медсестрой, уже не сомневаясь ни в чём.
Пока шло переливание, Тимур не сводил глаз с Димки. В нём вдруг стало слишком много узнаваемого: линия бровей, разрез глаз, упрямая складка губ. Мальчик был словно отражением, только маленьким и беззащитным.
Когда Димка пришёл в себя, Тимур наклонился ближе и, не сумев удержать улыбку, сказал:
— Привет.
— Привет, — прошептал Димка. — А ты кто?
Тимур сглотнул.
— Я… я твой папа. Правда, я сам только сейчас это понял.
Димка моргнул, словно пытался сложить в голове то, что не складывалось.
— Правда? А мама говорила, что папа умер.
Тимур осторожно коснулся его руки.
— Она так думала. Поэтому не сердись на неё. И… — он выдохнул, будто отпуская груз, который носил не зная о нём. — А теперь мы будем вместе. Всё будет хорошо. Только поправляйся, пожалуйста.
Димка смотрел на него долго, потом едва заметно кивнул, как взрослый, который принимает важное решение.
Тимур остался на ферме. Не потому, что боялся признаться себе в ошибке или пытался доказать кому-то что-то. Он остался, потому что вдруг понял: это место — не наказание и не странная прихоть деда. Это точка, где его жизнь должна была повернуть в другую сторону.
Он стал настоящим хозяином, не тем, кто командует издалека, а тем, кто понимает, как всё устроено. Он учился, спрашивал, ошибался, исправлял. Он привёз на ферму новое, но не ломал старое из упрямства. Он не играл в власть — он работал.
И он стал семейным человеком.
Он ходил на рыбалку с тестем. И тестем оказался тот самый Иван Гаврилович, управляющий, который сперва смотрел на него как на очередного временного горожанина. Иногда Тимур брал с собой Димку, и мальчик сидел рядом, серьёзный, сосредоточенный, словно отвечал за весь улов.
Тимур любил Лену так, как раньше и представить не мог. Вспоминал о том, как она пыталась вытолкнуть его с фермы, только с улыбкой. Потому что теперь понимал: это была не просто месть. Это было отчаянное желание защитить себя и ребёнка, не доверять человеку, который когда-то легко бросал слова.
Мать Тимура тоже изменилась. Она стала приезжать чаще, из своей заграницы, и каждый раз называла дедов дом тем самым словом, от которого Тимур раньше усмехался: поместье. Она много разговаривала с отцом Лены, и вскоре выяснилось, что они знакомы давным-давно. Более того, в молодости у них даже был роман, о котором они, как им казалось, умело молчали.
Тимур и Лена иногда переглядывались многозначительно, но делали это так, чтобы родители ничего не заметили. Потому что тем и правда казалось, будто они скрывают происходящее между ними с величайшим искусством.
Друзья, очень благодарен за ваши лайки и комментарии ❤️ А также не забудьте подписаться на канал, чтобы мы с вами точно не потерялись)
Читайте сразу также другой интересный рассказ: